Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" ╬26(207), 22 Декабря 1998

ИВАН ПЕТРУНКЕВИЧ (1843-1928): ИЗ ЗАПИСОК ОБЩЕСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ

(Продолжение. Начало см. Вестник #24(205))

Выдержки и пересказ наиболее интересных мест из воспоминаний Петрункевича "Из записок общественного деятеля" (Берлин, 1934). Материал подготовлен Юрием Колкером.

В конце шестидесятых годов прошлого века Иван Ильич Петрункевич, либерал и поборник демократического обновления России, становится мировым судьей в своем уезде Черниговской губернии.

"Уголовных дел было не более одной пятой. Из мелких правонарушений выделялись проступки против личности: насилия, побои и оскорбления, обнаруживающие характер населения и степень его морального сознания. Расскажу два из них. Как-то один известный малорoсский писатель, украинофил и демократ, подал мне жалобу на сторожа своего огорода. Сторож провинился тем, что недосмотрел, как деревенские мальчишки стащили из огорода несколько дынь и арбузов, но еще больше тем, что нагрубил жене жалобщика, сделавшей ему выговор. Жалоба поступила именно на недопустимую грубость. На суде я долго не мог добиться, в чем же эта грубость состояла. В конце концов выяснилось, что сторож стал "тыкать" барыне, то есть в пылу спора перешел с нею на "ты". Я спросил писателя:

- Значит, вы считает слово "ты" в устах служащего оскорбительным?

Он ответил:

- Да, сторож не имел права говорить моей жене "ты".

- Но ведь здесь, в суде, вы все время говорите сторожу "ты", когда он говорит вам "вы". Очевидно, вы не признаете это оскорбительным?

Демократ уставился на меня с неподдельным недоумением и злобой, затем произнес:

- Я прекращаю дело и больше никогда не буду искать защиты в мировом суде.

Другой случай - обратный. Еврей пожаловался на штатского генерала за оскорбление действием. При встрече с генералом он не снял шапки - и генерал палкой сбросил ее с его головы. Я знал этого генерала и как-то даже обедал с ним за одним столом. После поступления жалобы генерал нанес мне визит. Я сказал ему, что рассмотрение жалобы пойдет в очередь, о чем я уведомлю его повесткой. На это он возразил:

- А если я уеду в Петербург?

- Я пошлю повестку в Петербург по месту вашего служения.

- А если я не приеду по вызову?

- Я пошлю вам копию заочного приговора.

- К чему же вы меня приговорите?

- Если я признаю вас виновным, то я приговорю вас к аресту, срок которого целиком будет зависеть от обстоятельств дела.

- Неужто вы, батенька, так-таки и приговорите меня, заслуженного дворянина, из-за этого жида?

- Я буду только исполнять мой долг судьи и ничего больше.

Генерал был очень подавлен и уходил от меня далеко не таким веселым, каким пришел. В назначенный для разбирательства день и час в моей камере появился посланец генерала и представил заявление о прекращении дела, подписанное генералом и евреем".

Земскую реформу 1864 года подготовила известная комиссия под руководством министра внутренних дел графа Валуева.1 Своей задачей комиссия считала заложить "по возможности полное и последовательное начало местного самоуправления", но - тут же оговорилась, что для нее не менее важно установить пределы "несбыточным ожиданиям и свободным стремлениям разных сословий". В итоге оказалось, что земству запрещается вмешиваться в дела не только государственные, но и подведомственные сословным и общественным властям.

Петрункевич пишет:

"В ту пору многие из наиболее дальновидных людей указывали, что земские учреждения не соответствуют понятию самоуправления, ибо не обнимают всего населения, не имеют исполнительной власти и даже в хозяйственной области самостоятельно распоряжаться не могут. Позднее граф Витте, отъявленный враг земства, еще усугубил положение, установив верхний предел земского бюджета, а в 1890 году, при Александре III, земство уже полностью становится придатком центральной власти. Тем не менее русское общество продолжало видеть в земстве форму самоуправления, пусть гонимую и притесняемую правительством, - некое зерно, из которого надо совместными усилиями вырастить самоуправление не только местное, но и общегосударственное".

Одним из самых злободневных был вопрос народного просвещения, который расценивался деятелями молодого земства как задача первостепенной важности.

"Церковные школы существовали у нас только на бумаге, а школы бывшего министерства государственных имуществ при введении земства закрылись сами собою. При скудости земских средств, при почти полном отсутствии учителей и равнодушии самого населения - задача казалась безмерно трудной. Поэтому мы не могли не обратить внимания на зарождавшееся народническое движение, также ставившее просвещение народа во главу угла. Впрочем, при подборе учителей мы не придавали народническому ярлыку решающего значения; нашим критерием была подготовленность кандидатов, их преданность идее, их решимость служить интересам народа, а не своим материальным выгодам. Вскоре наш уезд, далеко не самый богатый, занял первое место по числу народных школ, учителя которых со всею страстью исполняли свою нелегкую миссию, не только обучая детей, но и среди взрослого населения распространяя сознание важности образования. Именно это привлекло внимание жандармерии, и летом 1874 года в нашем и соседних уездах был произведен настоящий учительский погром, так что многие учителя были арестованы и заключены в Петропавловскую крепость. Был создан политический процесс, известный под именем Процесса 193-х. Я был вызван давать свидетельские показания.

Хорошо помню этот день - 13 ноября 1877 года. Вход в заседание судебной палаты в Петербурге был по билетам. Получить билет мне не удалось, и я был допущен в суд только в день моего допроса. Подсудимые выглядели ужасно. К этому времени они уже провели в крепости около трех лет - и некоторые не дожили до дня суда. Умер от чахотки и Трезвинский, учитель нашей школы в селе Плиске, совсем молодой человек, горячий, пылкий, истинный подвижник своего дела. Другой из наших учителей, Франжоли,2 самый умный, сдержанный и вообще выдающийся человек, оставивший петербургский Технологический институт с тем, чтобы "идти в народ", был этим судом приговорен к ссылке в северные губернии, - и это притом, что ни одно из выдвинутых против него обвинений не подтвердилось. В народе его так любили, что после его ареста крестьяне пришли в возбуждение, и некоторые горячие головы предлагали отбить его у жандармов. Из своей северной ссылки Франжоли бежал в Швейцарию, где вскоре и умер. Таких погибших, как Трезвинский и Франжоли, было много; их безвременная смерть - на совести режима, требовавшего жертв ради своего существования.

После погрома 1874 года положение народных школ стало еще более трудным. Администрация, полиция и учебное ведомство видели в них опасное гнездо заразы. Школьная инспекция превратилась в школьную полицию. Существовала школьная программа, утвержденная министром, и всякое ее расширение считалось преступлением. Мне пришлось буквально воевать с инспекцией за право преподавания первых четырех действий арифметики с именованными числами - в программу это не входило! Иначе говоря, крестьянину дозволялось знать, что два плюс два - четыре, а что два аршина плюс два аршина будет четыре аршина - нет. Переход от трехгодичной школы к четырехгодичной потребовал от земств многолетней борьбы с дирекцией народных училищ".

Затем земство Борзинского уезда добилось организации действенной и бесплатной медицинской помощи крестьянам, - системы, по словам Петрункевича, не имевшей себе подобия в Западной Европе. Следующим важным шагом стала борьба за введение прогрессивного налогообложения, при котором беднейшие крестьяне от платежей вовсе освобождались. В земстве проект Петрункевича прошел, однако сначала губернатор опротестовал это решение, а затем сенат утвердил кассацию губернатора, на деле показав полную зависимость земства от центрального правительства.

Но рядом с кропотливой созидательной работой земцев, понимавших, что при естественном развитии событий они в конце концов победят, все более набирали силу революционеры и террористы разных толков.

"Их деятельность явственно осложняла нашу работу. На выступления этой нетерпеливой молодежи правительство отвечало либо жестокими репрессиями, либо совершенно безумными законами, вручавшими жандармерии все большую власть без какой-либо ответственности, моральной или юридической. Это, в свою очередь, вызывало дальнейшее усиление подрывной деятельности революционеров. Возник порочный круг, из которого Россия так и не вышла. И если в первые годы после покушения Каракозова3 на императора Александра II революционная работа шла относительно вяло, то начиная с 1875 года, мы видим и размах, и большое разнообразие методов борьбы. Разворачивается пропаганда среди рабочих, крестьян и в войсках, не говоря уже о студентах; широко распространяются подпольные и заграничные издания, вооруженные нападения и вооруженные сопротивления при аресте, причем стреляют уже и барышни; обычным делом становятся уличные протесты, использование суда в качестве трибуны, наконец, появляются первые рабочие союзы. Характерно, что самые жестокие (и подчас беззаконные) меры правительства не только не устрашали носителей этого жертвенного безумия, но только разжигали их. Правительство чем дальше, тем больше теряло голову - и все явственнее обнаруживало свою растерянность. Дошло до того, что в январе 1878 года оно, через газету "Правительственный Вестник", обратилось с призывом к российскому обществу, прося оказать содействие в его борьбе против террористов. На какую помощь рассчитывало правительство от своих униженных подданных? Какую симпатию оно могло вызывать - с его виселицами, каторгой, ссылкой, жандармами и шпионами; с его неспособностью откликнуться на самые естественные общественные нужды? Никакое общество - до тех пор пока оно заслуживает этого имени и сохраняет человеческое достоинство, - не может и не будет бороться рука об руку с агентами такой власти.

В августе 1878 года террористы убили шефа жандармов Мезенцева, фактического руководителя всей внутренней политики Российской империи и, в частности, организатора той борьбы, которую империя вела с революционным движением. По своему положению шеф жандармов был фигурой совершенно особой. Для меня стало ясно, что террористы добились исключительного успеха. Но не вызывало сомнения и другое: борьба между государством и крайними вступает в новую фазу и обещает принять характер столь беспощадный, что под угрозой окажется уже не только утративший всякий смысл старый режим, неспособный хотя бы понять происходящие в мире перемены, но и самая наша родина, в течение двух веков неуклонно сближавшаяся с западноевропейской культурой и цивилизацией.

Как известно, со смертью Петра Великого чисто русская династия Романовых прекратилась. Россия получила псевдо-Романовых немецкого происхождения, охранявших самодержавие с немецким упорством и систематичностью. Екатерина либеральничала, переписывалась с Вольтером и Дидро - и расправилась с Новиковым и Радищевым за те самые идеи, которые восхваляла в своей заграничной корреспонденции. И она, и ее сын Павел, задушенный заговорщиками за его безумный произвол, сотнями тысяч - как вещи - раздавали русских крестьян своим многочисленным любимчикам. Ее внук Николай I сел на престол, расправившись с теми, кто требовал конституции и освобождения крестьян, - с декабристами. Наконец, ее правнук Александр II понял, что отступать дальше некуда, иначе все попросту рухнет. В своем выступлении перед московским дворянством он откровенно заявил, что лучше освободить рабов сверху, ибо в противном случае они очень скоро освободят себя снизу. Но следующий шаг оказался царствующему дому уже просто не по уму, - ибо настала очередь освобождения России от самодержавия. Между тем такова неоспоримая логика истории. Было ясно, что если самодержавие не уйдет со сцены само, его сбросят. Сколь бы ни были предосудительны методы террористов, сколь бы ни были подчас вздорны их идеи, логика истории была с ними. Сознавало ли правительство, обращаясь к обществу с призывом помочь ему в борьбе с революцией, необходимость совершить второе и последнее освобождение - освобождение от самодержавия? Нет. Оно всего лишь хотело поставить на службу своим и только своим корыстным целям еще сто тысяч даровых полицейских... Итак, перед всеми нами стоял в те годы выбор: либо добровольно зачислить себя в армию полицмейстеров, либо защищать свободу, - как против самодержавия, так и против террора".

(Продолжение в следующем номере)


1 Петр Александрович Валуев (1815-90), граф (с 1880), министр внутренних дел (1861-68, руководил земской и цензурной реформами), министр государственных имуществ (1872-79), председатель комитета министров (1879-81).  Назад

2 Андрей Афанасьевич Франжоли (1848-83), народник, член кружка чайковцев, участник хождения в народ, член исполкома "Народной воли", участник покушений на Александра II. Умер в эмиграции.  Назад

3 Дмитрий Владимирович Каракозов (1840-66), революционер, ишутинец. Повешен за (неудавшееся) покушение (4 апреля 1866) на Александра II.  Назад


Содержание номера Архив Главная страница