Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" ╬26(207), 22 Декабря 1998

Ирина БЕЗЛАДНОВА (Нью-Джерси)

ТЕНИ ПРОШЛОГО В "БАНАНОВОЙ РЕСПУБЛИКЕ"

Китаец был маленький, и брюки гармошкой спадали на пол. Китаец подтягивал их перед зеркалом и расстраивался.

- Dont wоrry, - утешала его Нина. - Well shorten it - alterations free.

Она поставила китайца, как на пьедестал, на деревянную тумбу и стала подкалывать брюки булавками.

- Ты русская? - спросил он, глядя на нее в зеркало сердитыми раскосыми глазами.

- Русская, - ничуть не удивилась Нина. - Мой акцент, да?

- Я четыре года жил в Москве, - объяснил китаец. - Когда еще был молодой. Учился там...

И вдруг запел.

- Степь да степь кругом, - почти не фальшивя, выводил он мягким баритоном. - Путь двалек лежит...

- Далек, - механически поправила Нина и неожиданно для себя присоединилась. - В той степи глухой...

Они с увлечением пели в примерочной респектабельного американского магазина "Banana Republic": маленький китаец в одной короткой и одной длинной штанине, выпрямившись на пьедестале перед зеркалом, и Нина, сидя на корточках у его ног. В примерочную заглянул менеджер Билл, рыжий ирландец, немного похожий на пианиста Вана Клиберна.

- Fantastic, - прошептал он и исчез.

Нина замолчала, китаец по инерции исполнил в одиночестве еще один куплет и спросил:

- Are you sure alterations free?

- Yes, I am, - подтвердила Нина. - I am positive.

Десять месяцев назад, ни на что не надеясь, она заполнила аппликацию в этот приглянувшийся ей магазин "Банановая республика" - это звучало романтично, к тому же Нина обожала бананы. Она была приглашена на интервью и, собираясь на него, чувствовала себя преступницей с клеймом на лбу "liar", потому что после небольшой дискуссии с мужем решилась и приписала себе 10 лет несуществующего опыта работы в торговле в России.

- Ты работала администратором в театре, - рассуждал муж. - Работала или нет?

- Работала, - соглашалась Нина.

- Фигурально говоря, продавала спектакль зрителям, так?

- Ну, не совсем...

- Продавала! Выходит, что зрители - те же покупатели, вся разница в товаре. Что зрители, что покупатели - один черт!

- Два черта, - вздыхала Нина.

Решающим аргументом мужа было бестактное напоминание:

- Скажи, пожалуйста, сколько анкет ты уже заполнила? Я имею в виду - честно...

В результате Нина пошла на преступление.

- Хорошо, Митя, - согласилась она. - Но вот увидишь, они все равно все поймут.

"Они" ничего не поняли, и после трехдневной тренировки Нина приступила к работе. Первый шок получила менеджер по найму, когда узнала Нинин возраст: выглядела-то она минимум лет на 10 моложе. Менеджер долго изучала ее driver license, взглянула на Нину и снова уставилась в водительское удостоверение... Потом, наверно, ей пришла в голову успокоительная мысль, что покупатели не увидят Нинин driver license; во всяком случае она облегченно вздохнула и продолжила занятие. Второй шок случился у Билла, когда на второй день работы она деловым голосом попросила:

- May I have a rubber, please?

Имея в виду круглую резинку, а вовсе не презерватив...

Билл покраснел, сказал:

- Rubber-band? Certainly you can, - и достал из ящика пучок резинок, а свидетель разговора тинейджер Эрик ошалело уставился на Нину и, оценив ситуацию, радостно захохотал.

Но их потрясение не шло ни в какое сравнение с Нининым: она бросалась на каждого покупателя, как в атаку, и вдохновение боя несло ее на своих огненных волнах... В конце первого дня к ней подошел Билл и, показывая какой-то чек, сказал рекламным голосом:

- Congratulations - best sale of the day! You have great selling skills.

Вернувшись домой и первым делом вымыв ноги и намазав их кремом, Нина легла на диван и попросила мужа:

- Митя, обследуй мои ступни - в области подушечек под пальцами: я ощущаю в этом месте что-то лишнее.

- Ничего нет, - сказал муж.

- Смотри лучше, - настаивала Нина. - Я отчетливо ощущаю - что-то вроде копыт...

И все-таки это была удача, лет пять назад ей такое и не снилось. Правда, было одно обстоятельство - money! Вернее, почти полное отсутствие таковых, но зато служащие магазина имели discount на товары, и Нина почти каждый день приносила домой белую бумажную сумку с надписью "Banana Republic".

- Никак ты сегодня пустая? - издевался муж в те редкие дни, когда она приходила без сумки. - К чему бы это?

- К дождю, - обнадеживала Нина, но тщетно: лето стояло засушливое, и кондиционеры надрывно гудели днем и ночью.

Стояло лето, а летом работать не полагалось, летом следовало отдыхать - причем основательно, "по-советски"... Элегантный mall встречал Нину музыкой и прохладой, прохладной музыкой и музыкальной прохладой, но это не утешало. Как канатом, тянуло на дачу, настоящую, русскую дачу, по уши заросшую крапивой и лопухами...

- Хочу купаться, - капризничала Нина. - Мое бедное тело забыло, что такое живая вода; бассейн - разве это купание? Это - жалкая пародия, суррогат!

- А оно не забыло, что такое толкучка в автобусе, твое тело? - интересовался муж.

- Ну, в основном это было метро, - упрямилась Нина.

В будние дни покупателей было мало, и она без конца складывала и выравнивала, доводя до совершенства, и без того аккуратные стопки рубашек и брюк. Френк Синатра негромко пел "Unforgettable", наверное, он пел об Аве Гарднер, автобиография которой стояла на Нининой книжной полке... На обложке портрет: грива темных волос, взгляд исподлобья, черное платье с лямкой через одно плечо - unforgettable... Он вспоминал незабываемое, и в Нининой голове мгновенно возникли ассоциации, произошел какой-то иррациональный сдвиг - и пустоватый салон магазина начал заполняться странной, нетипичной для него публикой.

Первой в магазин мелкими семенящими шажками вбежала тетя Соня, папина старшая сестра. Черные близорукие глаза за толстыми стеклами очков, в одежде - легкий беспорядок.

- Где твоя пуговица, София? - бывало менторским тоном вопрошал отец, который был младше сестры на целых 8 лет.

Тетя Соня быстрыми пальцами ощупывала пустое место на платье.

- Черт ее знает! - изумлялась она. - Только что была... наверное, где-то здесь...

Тетя Соня в первую очередь подбежала к прилавку с драгоценностями и, вплотную приблизив близорукие глаза к витрине, стала изучать содержимое; она обожала драгоценности, но то, что "Banana Republic" называла "jewelry", ей понравиться не могло. И тетя Соня засеменила вглубь магазина, не глядя себе под ноги и опасно скользя по лакированному паркету. Вот так же невозможно далеким летом, отдыхая в Эстонии, под Нарвой, она пробарабанила с блюдом только что испеченных пирожков с капустой по спине хозяйки, стоявшей согнувшись в открытом погребе, и, даже не заметив этого, побежала дальше - на веранду, где за накрытом к завтраку столом с нетерпением ждали ее пирожков... Об этом случае, вошедшем в анналы семейной хроники, Нина знала только понаслышке, но видела отчетливее, чем наяву: завязанный по-пиратски белый платок, бисеринки пота над изящными черными усиками, пунцовые щеки - "тетя Соня от плиты", по меткому выражению отца. Честно говоря, она всегда была немножко "от плиты": элегантность не была ее стихией. Раз в жизни, уступая Нининым мольбам, она сняла очки и позволила накрасить свои глаза; потом взяла зеркало и вплотную приложилась к нему лицом: оттуда на нее глянула бедовая хохлушка с блестящими черными глазами-бусинками. Тетя Соня бросила зеркало и, хохоча, стала бить себя по бокам; она хохотала, а по ее щекам текли черные слезы...

Тетя Соня жила в большой коммунальной квартире на Васильевском острове. В ее комнате, заставленной старинной мебелью красного дерева, современным был только телевизор, стоящий на столике у окна. Если интересующая тетю Соню передача случалась в дневное время, ей приходилось смотреть телевизор, водрузив на голову колпак из газеты, чтобы защитить глаза от солнца. Так она сидела, поглощенная экраном, и сильно смахивала на очкастого гнома. Старинная мебель бархатилась пылью, которую хозяйка по причине сильной близорукости не замечала.

- У меня с пылью договор, - шутила она, оправдываясь, - о взаимном ненападении.

Зато паркет лоснился и сиял: здесь тетя Соня не давала себе поблажки - паркет был ее слабостью, это у нее называлось "решать половой вопрос". И она решала его, ползая на коленях и натирая паркет вручную. От посторонней помощи тетя Соня отказывалась с возмущением:

- Слава Богу, здорова как бык! - сердито говорила она. - Ну, в крайнем случае - как корова.

Это была беспардонная ложь, но говорить о своих недугах она считала неприличным и даже незадолго перед смертью на вопрос о самочувствии отвечала так:

- Пока лежу - я королева.

В жизни тетя Соня любила многое: Ленинград, старинные вещи, сыр, Ираклия Андроникова, хороший анекдот (не обязательно приличный), Эстонию, но ее подлинной страстью были книги, Цапка и Нина. Книг у тети Сони было много, и читала она всегда. Перед концом перечитывала "Холодный дом" Чарльза Диккенса, сердясь, что книга тяжелая и ее трудно держать. Цапка являлась побочной дочерью обвешанного медалями высокопородного фокстерьера Дика с беспородной дворняжкой.

- Дитя любви, - говорила о Цапке тетя Соня. - Грех молодости... я хочу сказать - Дика, конечно.

Цапка была обаятельна и умна, в старости преобладало второе качество. Соседка тети Сони по коммунальной квартире, простая женщина по имени Маруся, в исключительных случаях помогавшая ей по хозяйству, наотрез отказывалась оставаться с Цапкой наедине.

- У ей манера, - жаловалась она, - подойдет, сядет и глядит, а уж глаза... Так и жду - сейчас спросит: "Ну что, Маруся? Как жизнь?"

Цапка жила долго, но успела умереть за год до смерти хозяйки.

А Нину тетя Соня любила еще до ее рождения и в нетерпении целовала живот беременной золовки: своих детей у нее не было, хотя замужем она была дважды. Над деревянной спинкой дивана, на котором она и спала, висела маленькая фотография в овальной рамке - ее второго мужа: холодные светлые глаза, фатоватые усики, белый крахмальный воротничок. Про него Нина знала только, что он пел тенором в Малом театре.

- Как полубог, - вздыхала тетя Соня.

- Почему полу? - удивлялась Нина.

- Если считать Лемешева богом, Ник пел, как полубог, но имел безупречный вкус.

Они поженились сразу после войны, прожили вместе 5 лет и разошлись. А еще через 5 лет он умер от заражения крови после удаления зуба. На все Нинины расспросы об этом человеке тетя Соня отвечала неискренне:

- Не помню, детка, все это было лет сто тому назад...

Обстоятельства его жизни и смерти долго оставались тайной, и только годы спустя по неосторожному замечанию отца Нина догадалась, что тенор был гомосексуалистом, что для бедной тети Сони, конечно, являлось синонимом патологии и позора...

Фотографий первого мужа у тети Сони не было: альбом сгорел во время пожара в эвакуации; осталась всего одна, любительская, пожелтевшая и вылинявшая, сделанная на какой-то веселой довоенной вечеринке.

- Костя лежит головой у меня на коленях, - показывала тетя Соня. - Видишь?

- Тут на тебе еще кто-то лежит, - пыталась разглядеть Нина.

- Это твой отец, - объясняла тетя Соня. - А Костя - вот этот, в кепочке.

- На что она ему сдалась, эта кепочка? - сердилась Нина. - Вы же в помещении... Теперь из-за козырька ничего не видно.

- Он не знал, что фотографируют, - защищала Костю тетя Соня. - И потом, твой отец тоже в головном уборе - в фетровой шляпе, видишь?

Тетя Соня и Костя учились в параллельных классах одной школы и пошли в ЗАГС на следующее утро после выпускного бала... А через месяц началась война, и зимой 42-го Костю убили. Сохранился рисунок, сделанный его рукой, - тетя Соня, юная и розовая, с распущенными спутанными волосами полулежит с обнаженной грудью и улыбается художнику. Нину поразили две вещи: несомненный талант художника и то, что, оказывается, у тети Сони в тот выпускной предвоенный год была Нинина грудь, округло-упругая, приподнятая - "курносая", как называл ее Нинин муж, с торчащими бежевыми сосками. После смерти тети Сони этот рисунок бесследно исчез...

Обежав магазин, тетя Соня наткнулась на Нину и остановилась.

- А ты что здесь делаешь? - удивилась она.

- Работаю, - призналась Нина и зачем-то добавила, - через час у меня перерыв на ланч.

- На завтрак, - перевела образованная тетя Соня. - А что будешь есть?

- Да так, сандвич, - сказала Нина.

- Должно быть, гадость! Это тебе не пирожки с капустой... Говорила тебе - учись, пока я жива.

Через месяц, 4 августа, тете Соне исполнилось бы 75 лет, и она бы просто сошла с ума, если бы узнала. Когда ей стукнуло 65, она сказала:

- Все-таки свинство! Я, конечно, слышала, что такое случается, но не со мной же...

- Hi!

Нина вздрогнула, обернулась и обнаружила за своей спиной улыбающегося Алена Делона. С некоторых пор у нее появились три завсегдатая, которые приходили всегда в ее смену; Ален Делон был одним из них.

- Хай, Чарли! - обрадовалась Нина.

Она всегда ему радовалась: Чарли был юн, голубоглаз, темноволос и разительно напоминал звезду французского экрана - с тем различием, что подлинный Делон, даже встав на цыпочки, с трудом дотянулся бы до подбородка Чарли. Нина довольно высоко оценивала свою женскую привлекательность, но Ален Делон годился ей в сыновья - и это при условии, если бы она была "старородящей"; другими словами, он мог бы быть ее поздним ребенком. Наверное, поэтому с чисто материнской самоотверженностью она бросилась искать для него что-нибудь подходящее: уцененные рубашки размера x-large и брюки 34-long; и не найдя нужного размера, пару раз сбегала в stock-room. Ален Делон сиял улыбкой, шутил, примерял перед зеркалом рубашки, ленился идти в примерочную, чтобы примерить брюки, в конце концов что-нибудь покупал и, благодарно сияя на прощанье, обещал в следующий раз прийти с бабушкой, которая обожает делать shopping.

Вторым завсегдатаем был пожилой аргентинец с тонкими чертами бледно-смуглого лица. Он никогда не выказывал Нине своей личной заинтересованности, был неизменно вежлив и сдержан, но его бледное лицо слегка взмокало, несмотря на оазисную прохладу магазина, а вокруг него возникала плотно заряженная нервной энергией аура, в которой было трудно существовать; и Нина облегченно переводила дух, когда аргентинец, поблагодарив за помощь, покидал магазин - тоже с покупкой, но уже за полную стоимость. Третьим был японец с американским именем Сэм. Его вообще не интересовали товары "Banana Republic", ни за полную стоимость, ни уцененные, - его интересовала Нина, и он не скрывал этого. В первый же раз, невнимательно оглядев ассортимент и очень внимательно - продавщицу, он с ходу пригласил ее на обед "out". С японцем Нина не испытывала "Эдипова комплекса", как с Аленом Делоном, - с ним она ощущала себя молодой, незамужней и раскованной, оживленно болтала и показывала новый товар. Снисходительно перебирая наманикюренной рукой модные однотонные галстуки, японец с национальной невозмутимостью снова и снова возвращался к интересующей его теме, в десятый раз приглашая ее "out". Он бил на несомненную пользу таких обедов для Нининого американского опыта...

Ален Делон, отсияв свое, исчез, и в салоне опять установилась прохладная пустота. Нина взяла очередную рубашку, положила ее, со скрещенными на груди рукавами, на прилавок, слегка сосредоточилась - и в магазин, легко шагая длинными самоуверенными ногами, вошел Валерий, ее первый муж.

Никогда в жизни, ни до, ни после, Нина не была такой счастливой и такой несчастной, как с ним. Она влюбилась в него скоропостижно, как сошла с ума, и начался тот райский ад, который длился целых 7 лет. Сказать про Валерия, что он был хорош собой, - то же самое, что заметить о чемпионе мира по прыжкам в длину, что он неплохо прыгает: Валерий был как раз чемпионом по мужской красоте - и знал это. Он оказался студентом актерского отделения Театрального института на Моховой, что являлось таким же логическим следствием его красоты, каким является гроза в конце душного июльского дня. А Нина училась на вечернем отделении филфака Ленинградского университета и одновременно работала регистратором в стоматологической поликлинике. Когда Валерий встречал ее вечером после занятий, в тесной раздевалке филфака возникала маленькая давка: Нинины сокурсницы одновременно устремлялись к выходу в надежде лицезреть Чемпиона. Единственной ложкой дегтя в те медовые дни была их разница в возрасте: Нине - 23, а Валерию - только 19. Узнав об этом, Нина пожаловалась маме, мама подумала и сказала:

- Ерунда - ну что такое 4 года? И потом - все равно ты выглядишь моложе его...

Это была святая правда: Нину до сих пор иногда называли "miss", а уж тогда при ее миниатюрности и наивном треугольном личике она вполне тянула на школьницу. Мама утешила, а тетя Соня проявила бестактность - она сказала про Валерия:

- Ну и кожа... прямо, как у девушки! Такое впечатление, что он не бреется, ей-Богу...

Возникла пауза.

- Ну что ты такое говоришь? - возмутилась мама. - Просто блондины меньше зарастают - вот и все. Кстати, у Ника тоже была дивная кожа, ты помнишь?

Тетя Соня сказала, что она не помнит, и тема была закрыта. А потом жизнь сошла с рельсов и рухнула под откос. В тот последний перед катастрофой вечер они отправились в Театр комедии вчетвером: Валерий пригласил своего друга Стаса, а тот прихватил девушку. В антракте девушка пошла приводить себя в порядок, а Валерий - покупать всем мороженое, и Нина со Стасом остались вдвоем. До этого вечера они виделись всего несколько раз, и он ей не нравился: наверное, это было предчувствием.

- Неважно выглядишь, - вдруг сказал Стас. - Не тошнит по утрам?

Нина остолбенело молчала: она была беременна, и ее, действительно, тошнило, особенно утром.

- Знаю, посвящен, - пояснил Стас, - и считаю долгом вмешаться. Не вздумай оставлять - не сходи с ума!

А она как раз мучилась этой проблемой - оставлять не оставлять... Валерий умолял оставить и предлагал немедленно пожениться.

- Знаешь, сколько ему лет - твоему Ромео? - продолжал Стас. - А столько, сколько и полагается - неполных 16. Все, что он тебе плетет, - миф. От начала и до конца. Учится в 9-ом классе вечерней школы. Двоечник...

Второе отделение спектакля и дорогу до дома Нине помогла продержаться спасительная мысль: "Если все это правда, он бы не предлагал жениться..." В тот же вечер, тремя часами позже, он сидел на высоком подоконнике лестничной площадки этажом выше Нининой квартиры, а она стояла, прижавшись к нему, укрытая от холода, как птенец в гнезде - крыльями, полами его расстегнутого плаща, и это была единственная реальность, а все, что сказал Стас, - бессовестная выдумка, бред. И не в силах держать эту отраву в себе, она тут же на едином дыхании выложила ему все и замерла в ожидании ответа. Прошла вечность, потом Валерий издал какой-то странный горловой звук, отодвинув ее, соскочил с подоконника и с грохотом, прыгая через несколько ступенек, обрушился вниз по лестнице - это и было его ответом. А она выпала из гнезда и разбилась....

- Так не бывает, - сказала мама и надолго замолчала. - Он что же - несовершеннолетний?

В эту ночь обе не ложились спать - сидели на кухне друг против друга и мучились.

- Надо быть благоразумной, - мама пыталась придать голосу твердые нотки. - Надо взять и расстаться...

Нина ложилась головой на стол и молчала.

- Ниночка, нас посадят за совращение малолетних!

Нина молчала... В результате благоразумия у них обеих хватило на одну единственную вещь - аборт.

Они поженились, как только Валерию исполнилось 18 лет, а до этого просто жили вместе - "в грехе", как говорила тетя Соня. Он закончил вечернюю школу и поступил на киностудию "Ленфильм" - "ассистентом оператора", как он говорил знакомым; но Нина-то знала, что он просто такелажник - таскает тележку с оператором. После красоты самым ярким его качеством было безудержное вранье, и здесь он тоже достиг чемпионских высот. Например, после одной из размолвок, когда они жили врозь целых три недели, он заявил, что отец подарил ему "Жигули", "шестерку" цвета "белая ночь".

- Тачка - полный атас, но сиденья, черт - и чем они только думают! - ярко-желтые, просто какие-то канареечные, представляешь?

И Нина поверила именно из-за этих "канареечных" сидений - потому что, оказывается, во вранье, чтобы оно выглядело правдоподобным, важны подробности - и тут ему не было равных. Другое дело, что поверить она могла на пару дней, не больше, и он это прекрасно понимал... Он понимал, но это ничего не меняло. Он мог прийти домой в 3 часа ночи с огромным волкодавом на цепи и рассказать Нине дикую историю о том, как после "Ленфильма" встретил в метро Стаса, и тот зазвал его к себе показать новый магнитофон, а потом он поехал домой, и уже на Московском проспекте увидел этого пса. Пес сидел, привязанный к ручке двери "Московского универмага", который уже был закрыт, за его ошейником обнаружилась бумажка с номером телефона. Дальше Валерий звонил по этому телефону, ему давали адрес, и он ехал на другой конец города; там никого не оказывалось дома, и они с псом кочевали по городу в поисках приюта...

- Не мог же я его вот так - взять и бросить! А домой вести как-то не решился...

- А позвонить?- напоминала Нина.

- Ты бы все равно не поверила, - резонно замечал он.

В итоге этот таинственный пес прожил у них три дня, потом он куда-то исчез - и Нина так и не поняла, откуда он взялся и куда потом делся... А как-то, вернувшись из бегов, он вдруг сказал ей:

- Мы тут со Стасом давали прикурить на его мотоцикле - ну, ты знаешь Стаса! Как только живы остались...

- Сумасшедшие! - запоздало пугалась Нина.

- Не в этом дело - я подумал тогда: вот, мы с тобой поссорились, живем врозь, потому что я тебя обидел... А я бы взял и разбился на мотоцикле, но не до смерти - неужели бы ты не пришла ко мне в больницу. Скажи, ведь пришла бы?

Какой мужчина спросил бы так? А Валерию, когда они расстались, исполнилось 23 года - столько, сколько ей было в день их встречи.

Вот он стоит перед зеркалом в магазине "Banana Republic" и примеряет кепи с длинным жестким козырьком: ноги слегка расставлены, широкие плечи наклонены вперед, из-под кепи удовлетворенная белозубая усмешка - чемпион! Поодаль кучка девиц. Перешептываясь, они кидают оценивающие взгляды; могли бы и в полный голос: все равно он по-английски ни слова... Девицы... они бросались ему на шею, иногда - в буквальном смысле этого слова. А он? Господи, о чем тут говорить, если целых 2 года он вообще был несовершеннолетним!

Глядя на его широкие плечи, Нина подумала, сколько бессчетных верст проехала на них верхом... Они часто разгуливали таким манером: она сидит на его плечах, сгорбившись и обняв его за шею, а он держит ее за щиколотки. Со стороны, наверное, выглядело странно, особенно в городе, а им было удобно, и они привыкли.

Валерий снял кепи, провел рукой по волосам, приводя в порядок прическу, и, подмигнув девицам, пошел к выходу. Уже глядя ему вслед, она вспомнила: Усть-Нарва, конец лета, ветреный солнечный день... Пустой пляж - только они и пронзительно кричащие чайки. Она по привычке сидит у него на плечах, а он, держа ее за ноги и фальшиво распевая во все горло, в ореоле сверкающих брызг не спеша входит в море... И, как тогда, Нина ощутила его мокрые холодные плечи, слепящее солнце - в глаза и свое легкое тело, с ног до головы покрытое "гусиной кожей" от фонтанов ледяных брызг и острого счастья.

Перерыв на ланч Нина проводила в моле, этажом ниже, покупала в кафетерии кофе с молоком и, сидя за маленьким круглым столиком, съедала принесенный из дома завтрак. Потом усаживалась на мягкий кожаный диван, удобно вытягивала на ковре уставшие ноги и отдыхала... Напротив - такой же диван, посредине, на тумбе большая ваза с искусственными розами. Розы, как живые, только с вывернутыми лепестками - в России на базарах тетки из пригородов, бывало, проделывали такое со своими живыми красавицами: наверное, им казалось, что это придает их розам неотразимую пышность. Мол был прохладен и стерильно чист: драят его истово, как матросы - палубу, вот и сейчас по эскалатору спускается негр в форменной рубашке, прижимая к перилам влажную тряпку, через пару минут он снова проплывает мимо, но уже вверх. Будний день - много пенсионеров и молодежи, средний возраст занят бизнесом. Напротив на матово лоснящейся коже дивана отдыхают две старушки, обе в ярких футболках и брючках, при макияже и серьгах, и тоже - стерильно чистые. Рядом - молоденькие японки с малышом в джинсовом костюмчике. У обеих за спиной маленькие ранцы, обе в длинных юбках, и их силуэты отдаленно напоминают старинные кимоно. Малыш еще не ходит и, соскучившись сидеть, иногда начинает очень быстро ползать, мелькая желтыми пятками. Если он уползает дальше ковра, одна из японок, прервав оживленную беседу, водворяет его на прежнее место. Слева от дивана всегда пустой магазин "Paris Rodier". Изо дня в день Нина сидит, отдыхая, на этом диване и от всего сердца сочувствует двум продавщицам, которые выбиваются из сил, изображая занятость. Вот одна сняла с вешалки алую блузку и перевесила ее на другое место, постояла в раздумье и деловым шагом вышла в подсобку. Другая, попрыскав из баллончика на витрину с часами, стала тщательно протирать ее бумажным полотенцем, полюбовалась на результат и сняла телефонную трубку. Было непонятно, как это владелец магазина до сих пор не разорился и в состоянии содержать этих двух страдалиц... Нина как-то рассказала мужу об этом феномене и попросила:

- Буду плохо себя вести - отдай меня продавщицей в "Paris Rodier".

Мимо продефилировала пара с детской коляской. В коляске - годовалая baby-girl с соской, сидит, развалясь и не по-детски закинув ногу на ногу... Нина провожает их взглядом и смотрит на часы, перерыв закончился, пора назад - "back to work".

После ланча пошли покупатели, и Нина продала дорогой костюм, за что Билл издали показал ей два больших пальца. Сидя на корточках и отыскивая нужный размер брюк высокому худому парню, стоящему за ее спиной, Нина безо всякой видимой связи вспомнила baby-girl в коляске и ее недетскую забавную позу... Вот так, развалясь и забросив ногу на ногу, любила сидеть Надя Болдина, Нинина ленинградская подруга. Надя не только сидела - она стояла и даже лежала только так, скрестив маленькие полные ноги, потому что считала эту позу очень сексуальной. Нина нашла брюки размера 31-long, встала, протянула их покупателю и увидела, что у манекена стоит Надя, стоит, как на сцене - под взглядами толпы: напряженная, как пружина, и раскованная, как американский тинейджер. И, как всегда, на высоченных каблуках и при вечернем макияже.

На макияж она тратила ровно час - и ни минутой меньше.

- Слушай, почему ты красишь глаза не сразу оба, как все, а поочередно? - спрашивала Нина.

- А мне так интереснее, - объясняла Надя и, вытаращившись, вытирала тушь под уже накрашенным глазом. - Имею возможность сравнить. И потом - что значит "все"? Я - не "все"... плевала я на всех!

Что правда, то правда - плевала с притиркой - на всех, включая детей и стариков. Надя одевалась броско, на грани вульгарности, и ее туалет был постоянной мишенью для острот ехидных старушек, праздно болтающихся под Надиными ногами.

- Ишь вырядилась! - задыхались старушонки. - Да я бы со стыда сгорела в такой-то юбке!

- Цыц! - приструнивала их Надя. - Ты и без юбки все одно сгоришь - в гроб пора! Подумай о вечном, momento mori...

И шла дальше, цокая по асфальту высокими каблуками.

Она была балериной, работала в Областной филармонии и терпеть не могла свою профессию.

- Ну ладно - прыгать с утра до ночи по молодости лет, это еще куда ни шло, - жаловалась она Нине. - Так сказать - на заре туманной юности... Но когда тебе за 30!

И она под любым предлогом пропускала утренний урок классики - и заявлялась к Нине.

- Как раз к утреннему кофейку угодила, - радовалась она. - Вот кстати!

- Почему не на уроке? - спрашивала Нина.

- Похоже, у меня "больные дни", - объясняла Надя. - Придется пропустить...

- Ты на прошлой неделе говорила, что у тебя "больные дни".

- Разве? - удивлялась Надя. - Смотри ты...

Потом добавляла со вздохом:

- Все равно - придется пропустить, - и наливала себе кофе со сливками.

Жила Надя с болонкой Машей, доставшейся ей по наследству от мужа, ушедшего к другой и удостоившегося после этого титула "покойный".

- Мой покойный муж обожает пончики, кипящие в масле, - говорила Надя, - и "простое семейное счастье". Это он так говорит. Нинка, а что - пончики, кипящие в масле, это непременное условие "простого семейного счастья"? Если так, я к нему не способна...

Посмотреть на нее со стороны - яркая, самоуверенная, не женщина - вызов; и только Нина знала, через какой частокол комплексов ей приходилось продираться.

- Нинка, я пройду вперед, а ты посмотри мне вслед, как у меня сзади - не очень отклячено? - молила она.

Или:

- Нос мой - враг мой, когда-нибудь он меня доконает! Вот накоплю деньжат - и отрежу его к чертовой матери!

- У тебя культ личности, - возмущалась Нина. - Затянувшийся роман с собой, любимой.

- А кого еще мне любить? - удивлялась Надя. - Машку? Кстати, она меня тоже доконает: посмотришь, не собака, а пируэт, а храпит, как извозчик.

- Люби меня, - предлагала Нина.

- Ты - баба, - Надя закуривала сама и засовывала сигарету в Нинин рот. - А мое призвание - мужчина. Мужчина превыше всего! Я хочу сказать - мужчина-любовник, покойные мужья в счет не идут.

И она учила Нину, расставшуюся тогда с Валерием, искусству обольщения.

- Главное - распознать его слабость, - уверяла она. - И он у тебя в кармане. Потакай его слабостям - вот и все. Например, он не дурак выпить - держи дома водку, подливай и пей вместе с ним. Или - он бабник (кстати, вот и все их слабости - ты не поверишь!). Так вот - он бабник... Обсуждай с ним его бывших любовниц, сама обращай его внимание на хорошеньких - чтоб они сгорели! - и будь лучше их всех.

Нина была неспособной ученицей и все годы "междомужья", по Надиному выражению, в отпуск ездила одна. Надя всегда провожала ее; она приходила и приносила что-нибудь из своих умопомрачительных туалетов.

- Не будь дурой - сразу, как приедешь, одень этот сарафан, - просила она. - Дай слово, что оденешь!

Потом они вызывали такси, присаживались перед дорогой и выходили на улицу. Уже из окна машины Нина видела, как Надя стоит посреди дороги и, не обращая внимания на сигналы машин и забыв сексуально скрестить ноги, неистово машет ей вслед...

Вечером после работы, поужинав, Нина ложилась и клала ноги куда-нибудь повыше, а Митя садился рядом и просил:

- Ну, буханочка, расскажи, как прошел день... - муж любил давать ей прозвища и часто менял их. - Кто из старых знакомых заглядывал в магазин?

Он давно привык к ее экскурсам в прошлое, к тому, что для нее "вчера" было, возможно, даже важнее, чем "сегодня" - уже не говоря про "завтра"...

- Ты просто пленница прошлого, - возмущался муж. - Вот ты кто!

- Ну, все мы в плену, - оправдывалась Нина. - У кого это деньги, у кого карьера или секс - да мало ли что...

- А у тебя - прошлое, - подытоживал муж. - Живешь среди призраков. - и, не удержавшись, вопрошал: - Почему?

Нина и сама задавала себе этот вопрос... Один из их приятелей, шутя, сравнивал восприятие действительности в зрелые годы и в молодости с сексом в презервативе и без оного... он был не дурак, их приятель. Весной Нина с мужем ездили в Канаду и, что называется, провели время не без приятности, но... Нина вспомнила тогда по контрасту одну ночь в Кавголово, дачном местечке ее детства... Ей было тогда 12 лет, и они договорились тогдашней своей компанией ровно в 1 час ночи сбежать из дома и собраться на поляне, где днем они играли в лапту. Зачем? А просто так. И настала июльская ночь... Самым трудным было - не заснуть, дождаться назначенного срока, а потом бесшумно, не скрипнув ставней, вылезти из окна и, мягко ступая по траве кожаными рыжими сандалиями, через едва различимую в темноте калитку выйти на пустынную песчаную дорогу и пойти по ней в гору по направлению к поляне. Нина отчетливо помнила и чем тогда пахло, и как что-то шуршало сбоку от дороги и шевелилось в кроне спящего дерева... Помнила небо с луной, на минуту появившейся из-за облаков и снова завалившейся за их обозначившийся рваный край. Ей казалось тогда, что она идет по этой дороге давным-давно, а поляны все нет, и, может быть, ее не существует вовсе; и она сама не знала, чего ей больше хочется: вот так и брести одной по затерянной ночной дороге или скорее оказаться на знакомой поляне, среди своих... Это было - Путешествие! Какая там Канада...

- Так кто из призраков навестил тебя сегодня? - допытывался муж. - Поделись, буханочка моя, не томи...

- Погоди, дай отдохнуть, - говорила Нина. - И потом - это уже слишком, насчет "буханочки".

- Сегодня побудь буханочкой, - просил муж. - Ну что тебе стоит? Всего-то один вечерок... А завтра станешь ромашкой - и останешься таковой целых три дня.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница