Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

ИВАН ПЕТРУНКЕВИЧ (1843-1928): ИЗ ЗАПИСОК ОБЩЕСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ

(Продолжение. Начало см. Вестник #24(205))

Выдержки и пересказ наиболее интересных мест из воспоминаний Петрункевича "Из записок общественного деятеля" (Берлин, 1934). Материал подготовлен Юрием Колкером.

Небольшая группа дворянства Борзенского уезда Черниговской губернии была убежденной поборницей обновления России: стояла за постепенное, органическое развитие реформ Александра II.

К этой группе принадлежал и молодой Иван Петрункевич. Отказавшись от узких, сословных интересов, внимательно вглядываясь в настроения народа, эти люди искали новых путей для своей родины. Петрункевич пишет:

"Наступил 1868 год, для меня особенно значительный и памятный. С этого времени я считаю начало моей общественной деятельности. Еще ранее я навлек на себя неудовольствие местного консервативного дворянства, составлявшего у нас большинство, поэтому в уездные земские гласные я баллотировался от крестьян - и был ими избран. Затем земское собрание избрало меня губернским гласным. Именно в Чернигове, в одном из заседаний черниговского губернского земства я произнес мою первую речь. Случилось это вот как. Председательствовал в собрании губернский предводитель дворянства Иван Николаевич Дурново1, человек недалекий и корыстный, сделавший впоследствии изрядную карьеру: как известно, он дослужился до кресла министра внутренних дел. В этой должности он, между прочим, отличился еще и перлюстрацией писем членов императорской фамилии, в том числе - вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая, узнав об этом, добилась от императора Николая II смещения Дурново. Так ему пришлось сменить пост всесильного министра внутренних дел на ничтожное кресло председателя комитета министров. Обо всем этом сообщает в своих воспоминаниях граф Сергей Юльевич Витте2.

Однако в 1868 году Дурново был всего лишь главой черниговской губернской реакции. И вот на том памятном мне заседании он потребовал, чтобы земская управа внесла в кассу черниговского дворянства несколько тысяч рублей, якобы переданных земству упраздненным Приказом общественного призрения. В ходе обсуждения и разбора документов выяснилась полная несостоятельность и вздорность этого требования. Дурново и сам понимал это, но был убежден в победе: три четверти гласных были его сторонниками. Однако он не взял в соображение возможные случайности. Задетый за живое самоуверенностью предводителя и тоном его речи, я потребовал слова и в первый раз вышел на трибуну в большом собрании. В успех не верил ни я, ни мои немногие сторонники, ни Дурново, который благодушествовал и посмеивался в председательском кресле. Не испугало его и выдвинутое мною требование закрытого голосования, принятое собранием. Каково же было изумление и даже смущение гласных, когда после подсчета тайно поданных голосов выяснилось, что мое предложение принято и вздорная претензия Дурново отклонена!"

Осенью 1868 года Петрункевич начал хворать, почувствовал упадок сил, и врачи посоветовали ему провести зиму на юге, например в Сицилии. Он наскоро собрался и отправился за границу.

"Вена была первым европейским городом на моем пути. Бегая по ней с утра до вечера, я забыл об усталости и болезни. Нескончаемые толпы, музеи, кафе с концертами Штрауса, церкви, дворцы, парламент - все было для меня ново, интересно и привлекательно. За Веной следовал Мюнхен - немецкие Афины, но он уже не произвел на меня такого впечатления. Через Инсбрук и Бреннер я направился в Венецию. Дорога была восхитительна. Я впервые увидел Альпы, величие которых - точнее, тогдашнее мое переживание этого величия, - до сих пор не изгладилось из моей памяти. Венеция представилась мне очаровательной иллюстрацией к волшебной сказке. Через несколько дней я освоился в ней настолько, что уже мог обходиться без гондолы. Между прочим, здесь, среди этой сказки, я вдруг столкнулся с самой что ни на есть российской действительностью. В гостинице Даниэли жил тамбовский помещик, покинувший Россию после освобождения крестьян, ибо, по его словам, в ней для истинного дворянина не было больше места. Отказавшись от России, этот рыцарь не мог, однако, отказаться от щей и каши, и все необходимые для этих национальных блюд продукты получал из дому.

Из Венеции я отправился во Флоренцию, где от встреченных знакомых узнал, что здесь постоянно живут художник Николай Николаевич Ге3 и скульптор Пармен Петрович Забелло, брат жены Ге. Последний был родом с хутора, расположенного всего в четырех верстах от моей Плиски. Я встретился и вскоре подружился и с супругами Ге, и с Парменом Забелло. Это изменило мои планы: я решил не ехать в Сицилию и остаться на зиму во Флоренции.

В это время Флоренция еще была столицей Италии. Здесь жил король Виктор-Эммануил, которого можно было ежедневно видеть на набережной Арно, когда он, как простой гражданин, проезжал в своем экипаже в ряду множества других экипажей. Флорентинцам это, судя по всему, чрезвычайно нравилось. Его приветствовали, снимая шляпу, и он, со своей стороны, отвечал людям тем же.

Из Флоренции я дважды ездил в Рим. В Риме еще царствовал папа. Его область была единственным государством, въезд в которое сопровождался предъявлением паспорта и строгим таможенным досмотром, с разбором книг и бумаг. Личного досмотра, впрочем, не было, а книги и бумаги отбирались и возвращались на другой день. Рим произвел на меня совершенно ошеломляющее впечатление. Я и по сей день чувствую, что это не город, а храм Вечности и Бессмертия. Мне, разумеется, захотелось увидеть папу. Первый раз я увидел Пия IХ4 во всем блеске папского великолепия, когда его вносили в собор св. Петра на носилках, - под роскошным балдахином, в окружении кардиналов, между двумя рядами вооруженной папской стражи. Это было зрелище, от которого св. Петр бежал бы в ужасе, доведись ему воскреснуть и увидеть земное величие своего преемника.

В другой раз я видел папу в более простой обстановке, на кладбище Сан-Лоренцо, где он осматривал мраморную усыпальницу, которую выстроил себе при жизни. Это был толстый старик с потухшими глазами. Рядом с ним шли кардинал и министр папского двора. У выхода его ждала карета, запряженная цугом в три пары лошадей, с двумя форейторами и двумя лакеями на запятках. Вся сбруя блистала папскими гербами; кучер, форейторы и лакеи были одеты в шелковые камзолы, белые чулки и треугольные шляпы.

Из Рима я отправился в Неаполь, стоял над самым кратером Везувия, побывал на Капри и в Помпее, откуда пешком прошел в Сорренто. Затем я вернулся во Флоренцию, к моим новым друзьям, с которыми сошелся еще ближе. По своему характеру Забелло и Ге очень не походили друг на друга. Первый был сдержан, второй - порывист и экспансивен. Ге увлекался тогда революцией, не слишком отдавая себе отчета в том, где он хотел бы видеть ее осуществление: в Италии или в России. В его студии висел написанный им прекрасный портрет Герцена. Он был убежден в существовании тайного общества во главе с Михаилом Бакуниным5 и обижался, что его не приглашают примкнуть к нему. Дальнейшая его судьба дает пример любопытной эволюции взглядов. В начале семидесятых годов он переселился сначала в Петербург, а затем в Черниговскую губернию, на хутор, соседний с нашей Плиской, где занялся сельским хозяйством. Здесь, под влиянием профессора Киевского университета Козлова, он ненадолго увлекся философией бессознательного немецкого философа Гартмана6, а вслед за тем - религиозным и моральным учением графа Льва Николаевича Толстого, жизни которого пытался подражать. Но, как всякое подражание, жизнь Ге была лишена самостоятельного содержания, а подчас и карикатурна. Политические его воззрения изменились. В моей земской деятельности он стал усматривать элементы социализма, осуждал мои попытки установить прогрессивный налог на землю. Что касается Забелло, то он был умнее и практичнее Ге, но уступал ему художественным дарованием. Его материализм находил выражение в том, что к Богу он относился как к своему личному врагу, а слова "дух, душа" отрицал и презирал как атрибуты этого врага. Он был нигилистом, каким изобразил этот тип Тургенев, и нигилизм побеждал в нем художника.

Весной 1869 года я выехал из Италии и отправился в Париж, описывать который не стану - ибо кто же из побывавших за границей русских не знает Парижа? Это было время империи Наполеона III7. Мне удалось попасть на заседание Палаты депутатов и послушать лидеров тогдашней оппозиции... Мне еще многое хотелось посмотреть в этом великолепном мировом центре, но в Париже меня нашла телеграмма, требовавшая безотлагательного возвращения: я был избран участковым мировым судьей".

В мае 1869 года Петрункевич возвращается в Черниговскую губернию.

"Съезд мировых судей был уже в сборе. В него входило 14 или 15 человек, в том числе - двое гласных от крестьян. В председатели съезда был избран очень образованный и сведущий юрист по фамилии Борсук. Он сумел дать направление деятельности съезда и когда к концу года переехал в Полтаву, то мне, избранному на его место, оставалось лишь следовать его путем. В должности председателя съезда мировых судей я оставался девять лет, вплоть до дня моего ареста и ссылки. Между прочим, в ту пору по закону судьям не полагалось никаких служебных наград. Впоследствии министр юстиции граф Пален нарушил этот закон, вернувшись к прежней системе чинопроизводства за выслугу лет и награждения судей орденами.

Мировой суд требовал новых людей, проникнутых сознанием своего долга. В ряду судебных учреждений он занял особое место, став неотделимой частью местного самоуправления с функцией не только судебной, но и просветительной. На мировом судье лежала задача практически, на живых примерах, раскрыть смысл правового начала; показать населению, что право есть осуществление в обществе тех моральных истин, которые приняты христианской культурой, гражданственностью и цивилизацией. Наследовавший старому суду, опозоренному неправосудием и взяточничеством, мировой суд полностью оправдал себя. За двадцать пять лет его существования в провинции не было слышно ни о злоупотреблениях, ни о растратах, - и это притом, что жалование мировым судьям было положено далеко недостаточное, более чем наполовину уходившее на служебные издержки.

На моем участке в первые годы было около 1200 дел, по которым нередко приходилось выезжать на места. Я столкнулся с характерной трудностью: закон возлагал на истца представление всех необходимых доказательств и запрещал судье собирать на свое усмотрение другие доказательства, необходимые для справедливого решения. Между тем у населения был широко развит кредит на слово. В таких случаях взыскание долга обыкновенно присуждалось на основании личного признания должника и заканчивалось мировой сделкой, а самое взыскание возникало не по причине отрицания долга, а по невозможности заплатить в данную минуту. Однако такие признания становились все реже и реже. Вместо них приходилось слышать: "Покажи документ!" Нечего и говорить, что составление расписки при почти поголовной безграмотности населения было делом чрезвычайно трудным; ни кредитор, ни должник обыкновенно не могли ни написать, ни прочесть ее. Положение судьи бывало довольно тягостное. Долг часто не подлежал сомнению, а закон требовал письменного акта. К счастью, в десятом томе гражданского уложения сохранился для Черниговской и Полтавской губерний остаток магдебургского права, в силу которого допускались словесные займы на сумму, не превышавшую двенадцати рублей. Это позволяло доказывать долг свидетельскими показаниями. Мы прибегали к этому праву и в случае более значительной задолженности, толкуя его в том смысле, что кредитор не претендует на большую сумму. Нередко, однако, такой способ приводил должника к раскаянию, и он признавал долг полностью, иной раз даже до показаний свидетелей. После этого решение судьи выносилось на основании собственного признания должника. Чаще всего такие дела заканчивались миром, имеющим уже неоспоримую силу. Тем не менее доверие к словесному договору было с течением времени окончательно подорвано и заменено нотариальной распиской. Нотариальный договор подорвал старинный обычай. Идея формального права была искусственно, с помощью не упускавших случая поживиться нотариусов, направлена против идеи чести, моральных обязательств и правды.

Помню, что в мае 1869 года мы были полны надежды. Не медля ни одного дня после организации съезда мировых судей, все судьи разъехались по своим участкам и открыли свои камеры. Моя камера располагалась во флигеле моей усадьбы. У меня это помещение было открыто всегда. Я не устанавливал ни часов для обращения к судье, ни часов обращения за справками в канцелярию, находившуюся в соседней комнате, где занимался письмоводитель. Это было необходимо уже потому, что участок мой занимал целую треть уезда, а путей сообщения, заслуживавших этого имени, тогда не было. Доступность судьи в любое время была принята населением очень хорошо. Вообще, с первых же дней существования мировой суд приобрел у населения большое уважение. За все почти десять лет моей судейской деятельности в моей камере не было ни одного случая хотя бы малейшего нарушения порядка, и никогда не появлялось ни сельской стражи, ни урядника. Тишина не нарушалась даже при значительном скоплении народа".

(Продолжение в следующем номере)


1 Иван Николаевич Дурново (1834-1903), государственный деятель, министр внутренних дел (1889-95), провел судебно-административную, земскую и городскую контрреформы), председатель комитета министров (с 1895). Назад

2 Сергей Юльевич Витте (1849-1915), граф с 1905 (за подписание Портсмутского мира с Японией), государственный деятель, по образованию математик, почетный член Петербургской академии (1893). Занимал в царском правительстве посты министра путей сообщений, финансов, председателя комитета министров и председателя совета министров. Инициатор строительства Сибирской железной дороги. Автор Манифеста 17 октября 1905. Разработал основные положения столыпинской аграрной реформы. Автор "Воспоминаний" (т. 1-3, 1960). Назад

3 Николай Николаевич Ге (1831-94), живописец, один из основателей товарищества передвижников. Портреты ("А. И. Герцен", 1867), исторические картины ("Петр I допрашивает царевича Алексея", 1871), композиции на религиозно-этические темы ("Что есть истина?", 1890). Назад

4 Пий IX (1792-1878), папа с 1846. В 1846-47 провел либеральные реформы в Папской области, что побудило некоторых участников Рисорджименто видеть в нем будущего объединителя Италии. В начале революции 1848-49 согласился на некоторые либеральные меры, но вскоре бежал из Рима. Автор "Силлабуса" (лат. syllabus  перечень; приложение к энциклике Пия IX (1864); в Силлабусе перечислены и осуждены общественно-политические и религиозные движения, а также научные принципы, противоречащие учению католической церкви и подрывающие авторитет папства). После ликвидации папской власти над Римом (1870) отказался признать объединенное итальянское государство. Назад

5 Михаил Александрович Бакунин (1814-76), революционер, теоретик анархизма, один из идеологов революционного народничества. С 1840 за границей; участник революции 1848-49 (Париж, Дрезден, Прага). В 1851 выдан австрийскими властями России и заключен в Петропавловскую, а затем в Шлиссельбургскую крепость; с 1857  в сибирской ссылке. В 1861 бежал за границу, сотрудничал с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым. Организатор тайных революционных обществ: Интернационального братства (1864-1865) и Альянса социалистической демократии (1868). С 1868 член 1-го Интернационала, выступал против К. Маркса и его сторонников, в 1872 исключен решением Гаагского конгресса. Труд Бакунина "Государственность и анархия" (1873) оказал большое влияние на развитие народнического движения в России. Назад

6 Эдуард Гартман (1842-1906), немецкий философ, сторонник панпсихизма. Основой сущего считал абсолютно бессознательное духовное начало: мировую волю ("Философия бессознательного"). В этике вслед за А. Шопенгауэром разрабатывал концепцию пессимизма. Назад

7 Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт) (1808-73), президент Второй французской республики (с декабря 1848) и французский император в 1852-70, племянник Наполеона I. При нем Франция участвовала в Крымской войне 1853-56 и в войне против Австрии в 1859. Проводил деятельную колониальную политику в Индокитае, Сирии и Мексике. Во время франко-прусской войны 1870-71 сдался в 1870 со 100-тысячной армией в плен под Седаном. Умер в Англии. Назад


Содержание номера Архив Главная страница