Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Никита СИТНИКОВ (Лондон)

ФОРМУЛА УСПЕХА

Кадр из фильма "Айболит - 66". Режиссер Р.Быков (Бармалей - Р.Быков), 1967 г.

В конце апреля этого года Ролан Быков (1929-1998) приезжал в Лондон: привозил свой фильм "Чучело" (1984), который, по его словам, был запрещен раньше, чем закончен. Мне посчастливилось встретится и говорить с артистом. Вероятно, это было самое последние в его жизни интервью, - во всяком случае, я не слышал о более поздних. Предчувствовал ли он скорую кончину? Едва ли. Наш долгий разговор Ролан Анатольевич назвал "репетицией новой книги", - значит, строил планы на будущее...

Среди прочего, я спросил у него: "Почему вас назвали Роланом?"

- Времена были такие... Мне еще повезло. Мою сокурсницу звали Диалектический Материализм Ивановна, так у нее было в паспорте написано. Сокращенно ее звали Диамата, а мы - просто Мата. А со мной вот как получилось. Отец привез матери в роддом книгу Ромена Роллана, которая ей очень понравилась, и мать даже не разобралась, что Роллан - это фамилия: просто ей понравилось звучание. Понятно, что имя многое определило в моей жизни. Я стеснялся говорить свои имя и отчество вместе: Ролан Анатольевич - это ведь что-то вроде Альфреда Терентьевича. В этом чувствуется какое-то несоответствие. Но постепенно я привык к своему имени и теперь, в 68 лет, без него себя не мыслю.

- Расскажите, пожалуйста, как вы начинали, что-нибудь из самых первых лет...

- Что ж... мне, знаете ли, очень посчастливилось. Я закончил театральный институт в 1951 году и по ошибке не попал в театр Вахтангова. Еще со второго курса Рубен Николаевич Симонов сказал мне, что он берет меня в театр. Понятно, мне все завидовали. Но он уехал куда-то, а оставленное им письмо забыли прочесть... Помню, как я плакал горючими слезами в Александровском садике, когда там еще не было могилы Неизвестного солдата. Бросился на траву и плакал, - у меня до сих пор этот вкус травы и земли на губах. И вдруг на меня что-то навалилось! Было уже темно, около 10 вечера, - оказалось, это милиционер: он решил, что кто-то по-пластунски ползет к кремлевской стене! А он, стало быть, совершил героический поступок, поймал диверсанта. Скрутил мне руки, а когда я поднялся, он увидел мое заплаканное лицо, а я увидел перед собой пацана чуть старше меня. Он говорит: "Ты чего?!" И я ему рассказал. Он проникся невероятным сочувствием, говорит: "Ты сиди здесь", минут сорок отсутствовал, а потом принес водки и бумажный стаканчик. Извинился еще, что закуски нет. Я в первый раз пил водку. Ну, дальше я показался в нескольких театрах - Юрию Александровичу Завадскому в Театре Моссовета, еще кому-то, и - в ТЮЗе. А тогда молодежь не играла - были такие мастера на сцене, как Качалов, Москвин. И я очутился в ТЮЗе - это и было мое счастье, потому что через ТЮЗ и Центральный детский театр прорвалось тогда всё первое послевоенное поколение актеров и режиссеров: Олег Ефремов, Эфрос, Товстоногов, Шатров и многие другие... А надо сказать, что я уже давно был на сцене - подростком в Доме пионеров, и первые гастроли училища были с детскими спектаклями. Словом, я как-то органично пришел к своему зрителю. Я быстро понял: с детьми можно всерьез разговаривать, не нужно так уж особенно развлекать. Ребенок развлекается и мыслью... Один работает в граните, другой - в глине, третий - в дереве. Я - в кристалле! Детство - это человеческий кристалл. Это не возраст - это система мироздания. И оно же - источник нашей духовности. Мы изучаем Бог весть что, мы уже на Марс собираемся, а человек как духовная целостность почему-то не понят и не изучается.

Кадр из фильма "Чучело". Режиссер Р. Быков. В главной роли - Кристина Арбакайте, 1984 г.

- Мне всегда казалось, что детство занимает особое место в вашем творчестве, но ведь вы, наверное, не только брали, а и получали, не только учили, но и учились у детей?

- Ну, конечно... Для меня ребенок - это окно, через которое можно выйти на роль. Я относился и отношусь к своей работе с детьми с благоговением, а к педагогике - очень серьезно, не случайно я столько сил отдал работе в качестве шеф-президента Российской академии образования... В детстве человек открыт вечным вопросам - таким, как любовь, дружба, смысл жизни, тайна смерти, нравственные идеалы. Детство содержит в себе, может быть, главную тайну жизни... Вспомните свое детство: день начинался рано утром, еще до школы было время и для приготовления уроков, если вчера не успел, или - в магазин для матери сходить. Потом - громадный день в школе, разделенный как экватором большой переменой. Потом - еще целый день после школы, целый божий день, а еще был вечер и ночь, и тайком от матери удавалось продлить день, нырнуть в этот взрослый сумрак, услышать то, чего не позволяли, и лишь потом нырнуть в постель. А сейчас, в мои 68 лет, день - как очистка от семечки: встал - лег, встал - лег, встал - лег - с Новым годом! Встал - лег, встал - лег - с Новым годом!

- Вы всё время помните, что вам 68?

- Да нет, как раз наоборот. Не верится, да и по ощущениям - ну, едва за сорок или около пятидесяти... Я вот еще что хочу сказать: торжество визуальных средств в ХХ веке привело к вырождению человека. Телевидение - средство массовой информации, но оно же и бизнес, и власть. А власть и бизнес пока что плохо гармонируют с нравственностью. Когда взрослые говорят: "Что нам делать с такими детьми?" - я отвечаю: "А что с вами-то делать? Посмотрите на себя. Посмотрите, что вы сделали с миром! В нем царствует лицемерие, сдобренное информационным террором. Всё идет на продажу".

- В том числе и духовные ценности?

- Нет... или, во всяком случае, хочу верить, что нет. Любовь, особенно детская, всё еще не имеет цены, и на этой-то вот тонкой ниточке, мне кажется, всё и держится.

- Мы живем в эпоху крутого исторического перелома. Как вы его оцениваете?

- Оценивать историю трудно. По большому счету, художнику - не до нее. Политическое устройство - это климат. При хорошем климате жить легче, но смотрите: самые мощные очаги культуры сложились не в тропиках, а там, где прохладно. В советское время я держался от политики в стороне, в партию не вступил, хотя меня и вынуждали. Я в 26 лет был уже главным режиссером Театра имени Ленинского комсомола в Ленинграде. У меня не было никаких особых диссидентских идей, просто мне не нравились парторги! Куда ни приду, парторг - сволочь. Почему - не знаю! Перестает быть парторгом - становится лучше...

- В послеперестроечные времена вы, кажется, попробовали себя в финансовой сфере?

- Да, было такое. Прежде всего, неправда, что финансирование - это что-то низкое и неинтересное. Безумно интересно! Это игра, которая требует тебя целиком, - так же, как искусство. Помню, на какое-то время я оставил все свои роли, книжки и все остальное. Поверьте мне, занятие деньгами - это занятие творческое. Но в России это пока сопряжено с известными трудностями... Словом, я вовремя ушел из банка.

- Много ли для вас значило звание Народного артиста?

- Это любопытный вопрос! Звания Народного артиста нет нигде в мире. Если исходить из него, то выходит, что есть искусство для себя, некая башня из слоновой кости, а есть искусство для народа. Так вот: это разделение - чепуха. Всё искусство - для себя. В момент творчества художник служит только себе, своему наслаждению, если хотите. Это как в любви: от нее бывают дети, и бывают чаще, чем от прелюбодеяния, - но когда двое ложатся в постель, они не думают о детях в первую очередь. Я меньше всего думал, что я Народный артист. Все актеры из народа... откуда же еще? Но актеры - разные. Одни - технологи, другие - инженеры, третьи - конструкторы. Все актеры, но специализации разные. Есть радость и в исполнении, и в том, чтобы досочинять роль. Я люблю и то, и другое. Я, конечно, актер философского обобщения, поэтому, вероятно, меня безумно интересует то, что сейчас происходит в России. Это какой-то захватывающий роман. Но и раньше было интересно. Вот, например, сыграл я роль Хрущева, - так сейчас его сын в Америке упрекает меня, что я, мол, исказил образ отца, который якобы не пил. Но такой подход - профанация искусства. Пил реальный генсек или нет, мне, ей-богу, не важно (хотя думаю, что пил), - важно, что я играл не фотографию в семейном альбоме Хрущевых, а идею!

По-моему, мерило искусства - откровенность, способность обнажить душу. Мы живем в мире тотальной лжи, тотальной фальсификации, - потому ориентация на себя - пробный камень таланта. Ты раздеваешься перед публикой - ведь в одном человеке сотни тысяч людей, и это требует и мужества, и честности - то есть опять же таланта...

- Стало быть, кого бы вы ни играли, вы играете себя? Или, может быть, на дне каждой роли - ваш собственный имидж?

- Нет, ничего подобного! Я играю самых разных людей, совершенно на меня не похожих. Неужто, по-вашему, я похож на Хрущева? Но мерилом подлинности моей роли, действительно, являюсь я - и никто другой. Только зря вы употребили это словечко: имидж. Мое поколение без него обошлось, думаю, что и вашему оно ни к чему. Есть же русские слова: образ, облик. В сущности же нужно говорить не об имидже каком-то, а о творческой индивидуальности, - вот в чем содержание искусства. Я говорю не о поп-арте, а о настоящем искусстве, - в поп-арте, может, слово имидж и к месту. Когда нет достоинства, тогда может быть имидж. А так как я считаю себя человеком с достоинством, то у меня вовсе нет имиджа... Моя индивидуальность в том, что я разносторонний актер и всю жизнь расширял свой диапазон. Люди моих внешних данных не занимали того положения в кино, которое я занял. Я начал с характерных ролей, со смешных эпизодов. Потом твердо стал вторым героем ("Здравствуй, это я"; "Служили два товарища", "Звонят, откройте дверь"), а потом сыграл и первого социального героя, как у нас это называют: командира партизанского отряда в фильме Алексея Германа, - хотя должны были пригласить Михаила Ульянова. Но Герман понимал, что роли тогда не будет. Миша замечательно сыграет - но только то, что он давно уже сыграл и усвоил. И Герман решился: выбрал меня. Такой уж он человек, уход от банальности - главное для него...

- А в какой мере режиссер предвидит роль? Ведь актер - живой материал...

- Это смотря какой режиссер. Вот Тарковский просто сказал мне: ты любишь соло, вот эта сцена - твое соло, я не вмешиваюсь. Кто-то рассчитывает на это, а кто-то хочет запихать тебя в готовую форму. Меня часто приглашают на плохие роли - с тем, чтобы я сам написал себе роль. И я, действительно, много сцен и ролей сам себе написал. Один известный сценарист прямо сказал мне: "Теперь я знаю, как для вас писать сценарий. Я напишу: ночь, луна, костер... - всё остальное вы придумаете сами..."

- Чем вы объясняете ваш успех в кино?

- Это долгий разговор... Я надеюсь издать когда-нибудь книгу под названием "Формула успеха". Ее будущие страницы я уже сейчас импровизирую перед моими студентами. Если говорить совсем коротко, то формула успеха такова: ты должен сам знать, зачем ты нужен - в этой сцене, в этом фильме, на этом свете. Если не знаешь, если сомневаешься, если думаешь, что на твоем месте может быть другой, - всё: тебе грош цена.


Содержание номера Архив Главная страница