Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Евгений МАЗО (Миннесота)

НАДЯ

Пути Господни - неисповедимы!..

Каждый раз, когда я слышу по русскому радио WMNB: "Для вас переводила Наташа Богданова", - сердце мое невольно сжимается в волнении, перед глазами встает другая Богданова, с другим именем - Надя. Наденька, Надежда... Постараюсь рассказать все, что мне врезалось надолго в память и в сердце.

Было это более десятка лет назад. Бывший Советский Союз готовился отпраздновать 40-летие со дня победы. Я тогда работал на Белорусском радио и вел передачу под постоянной рубрикой "Они сражались за Родину". В материале недостатка не было. Бывшим фронтовикам было о чем вспомнить. Мой письменный стол, книжный шкаф, полки были завалены рукописями, фотографиями боевых друзей. Сначала мы вещали одну передачу, 20 минут в месяц. Потом - две, по полчаса. Мы думали даже о получасовой каждую неделю. Мне в помощь дали двух младших редакторов. Но мы едва управлялись.

Рядом со мной - стол к столу - сидела редактор Марина Цокова. Не молодая, но еще не старая женщина. Глаза ее были опутаны густой сетью морщин (не от хорошей жизни). Она редактировала цикловую передачу "Их разлучила война" - о детях, потерявших в той проклятой войне родителей и о родителях, которые все еще ждут не дождутся своих детей. Марина Цокова - низкий ей поклон! - нашла сто шесть таких разлученных лихолетьем детей, 106! Не счесть, сколько было пролито слез в этой нелегкой, но благодарной работе, потрачено сил и здоровья, выпито пузырьков валерьянки. У Цоковой, наоборот, писем было совсем мало, небольшая стопочка на столе. Зато телефон не умолкал. Звонили "от Москвы до самых до окраин". После таких звонков Марина брала свою "хозяйственную" сумку, клала туда полбуханки хлеба, бутылку кефира - и в дорогу. Добиралась она в глухую деревушку как удастся - то на попутной машине (с бензином в России всегда было плохо), то на подводе, а то и пешком, чтобы уточнить фамилию автора, записать на пленку то, что ему запомнилось о своем детстве - а сведения эти были обычно очень скудными, поговорить по душам. Возвращалась она похудевшая, но с огоньком в глазах. Работа у нее только начиналась.

Кто-то из мудрых сказал: "На войне больше всех страдают дети". Это точно. Я тоже фронтовик. Был тяжело ранен, пережил Ленинградскую блокаду. Мои передачи "Они сражались за Родину", не скрою, приносили мне немало волнений. И хотя прошло 40 лет поле войны, приходилось каждый час вновь и вновь переживать те далекие фронтовые дни, читая воспоминания солдат и партизан. Но все это было не то, по сравнению с тем, что переживала Марина. Словами не передать. Это нужно было видеть и слышать, смотреть глаза в глаза. Те письма, как крик души, начинались обычно такими словами: "Мама, отзовись! Помогите!"

В один из таких дней почтальон положил на стол Марины Цоковой почтовую открытку. Малограмотно, неровным почерком было написано несколько слов: "Меня зовут Надя. Девичья фамилия Богданова. Работаю в колхозе дояркой. Муж мой Николай - конюх. Когда началась война, мне было 5 лет. Я была на даче под Минском в детском садике. Маму помню туманно. Помню хорошо папины сильные руки. Он меня подбрасывал до потолка, а потом ловил. Имени ни папы, ни мамы не знаю. Помогите их найти. Они мне снятся. Надя".

Вот и все. Коротко, но неясно. Где их искать, как в многомиллионной стране найти, когда не знаешь ни имени, ни отчества? Все "туманно", как пишет автор письма. Передача "Их разлучила война" прозвучала в 10 часов утра. В пять вечера к дому радио подкатил пассажирский автобус из Могилева, из которого вывалило человек двадцать пять: родственники Нади - двоюродные, троюродные братья, сестры, тети и дяди. Только не было среди них ни папы, ни мамы. Через час приехала к нам Надя. Деревня, в которой она жила, была недалеко от Минска. Вместе с ней приехали муж Николай и четыре сына, мал мала меньше. Старший учился в девятом классе, младший только пошел в школу. Надя, конечно, никого из родственников не знала, видела их впервые. Она искала маму и папу. Гости из Могилева тут же передали ей номера телефонов. Папа с новой семьей жил в Ленинграде. Мама - в Уфе.

В редакции у нас телефоны были спарены. По одному можно было говорить, по другому - слушать. С согласия Нади мне разрешили слушать их разговор. Первый звонок был в Ленинград. Надя дрожащей рукой взяла телефонную трубку:

- Але! Папа! Здравствуй! Это я - Надя...

В трубке слышно тяжелое дыхание. Несколько секунд телефон молчит, потом вдруг раздается громкий, раскатистый, словно валун, взволнованный голос:

- Надя! Наденька! Але! Доченька! Ты откуда говоришь?..

- Папа, я из Минска. Папа...

- Надя, Наденька, кровинушка моя!... Откуда? Из Минска? Наденька, я тебя все сорок лет ищу... Десятки концлагерей объехал... Списки узников просматривал... Искал тебя... Наденька, доченька, родная моя... Минуточку...

Слышно, как этот голос просит валидол или нитроглицерин...

- Наденька, Наденька... ты где живешь, что делаешь?..

- Папочка, живу в деревне, работаю в колхозе дояркой на ферме...

Голос снова к кому-то обращается:

- Срочно узнайте когда летит самолет на Минск... Самый ближайший рейс...

И уже к нам:

- Надюша, солнце мое... Через час я буду в Минске. Жди меня. Да. Да. Радиокомитет. До встречи!

Второй звонок в Уфу.

- Мама! Мамочка! Здравствуй! Это я - Надя... Да, твоя дочь. Откуда? Из Минска. Да. Да. Жива, мамочка...

Из Уфы доносится хриплый голос. Видно, женщина на другом конце провода то ли больна, то ли спазмы сжимают горло. До нас доходят только одни восклицания:

- Наденька! Надя!.. Доця моя!.. Сердце мое!..

Через час прилетел из Ленинграда папа, Михаил Израилевич. Через три часа - мама, Сара Марковна. Время показывало без пятнадцати одиннадцать. Никто из нашей редакции не уходил домой. Вот они сидят рядом: отец и мать. Оба седые. Оба красивые. Он часто курит, глотает таблетки. Она закрывает платочком глаза. Между ними - сияющая Надя. (Как мало нужно человеку для счастья!) Она говорит, говорит, говорит...

* * *

Какая в доме была радость - детский садик, в котором Надя была в средней группе, на лето отправляется на оздоровление за город, в Ратомку. За 25 километров. Места знакомые. Сосновый лес. Река. Минчане ехали туда снимать дачи. А вот старшенькому, Семочке, не повезло. Ему путевки не досталось, придется летом "загорать" в городе, с родителями. Мама с папой немножко огорчены, а Сема - нисколько. Во дворе ребята "сколотили" хорошую футбольную команду. Нечего время зря тратить на даче с малышней.

22 июня Молотов сообщил по радио о том, что Германия напала на Советский Союз. 23 июня уже бомбили Минск. Горела электростанция, оперный театр, новый многоэтажный ГУМ, завод Кирова, рабочий поселок Ляховка, вокзал...

В этот же день майор запаса Моисей Израилевич ушел в военкомат и не вернулся обратно домой. Бои шли под Негорелое, на подступах к Минску. "Что делать? Как спасти детей? - тревожно стучали сотни молоточков в висках у Сары Марковны - Семочка, правда, с ней, рядом, а Наденька? Где Моисей? Он тоже как сквозь землю провалился. Как добраться до поселка Ратомка? На запад идут только военные эшелоны". Она несколько раз побывала на станции и возвращалась ни с чем. В городе паника. Детский садик, куда она прибегала вместе с другими родителями (думала, что детей привезли), был пуст. Телефон молчал.

И все же нашелся человек, который согласился на грузовике привезти Сару Марковну в дачный поселок. На полдороги военные автомашину конфисковали. Пришлось добираться пешком. На второй день, на рассвете, Сара Марковна была в Ратомке. Дом был пуст. На дворе валялись в пыли детские игрушки. Одиноко смотрела деревянная лошадка. Только под кроваткой глаз ее случайно заметил чулочек со знакомой голубой штопочкой, ниткой вышитые инициалы: "Н.Б.".

- Боже мой! Боже мой! - простонала Сара Марковна, прижимая крепко к груди чулочек. - Как же она уехала без чулок? У нее же гланды! Кто присмотрит за ребенком!.. Видно, так спешили, что не заметили - дитятко без чулок.

Она не знала, что воспитатели разбежались, оставив одну нянечку.

- Боже мой! Боже мой! - шептала Сара Марковна, не в силах двинуться с места. - Надо что-то делать! Нельзя стоять, каждая минута дорога. А Семочка остался в городе. Правда, соседка обещалась за ним присмотреть. Но у них своих забот хватает. В суматохе все забудешь.

Она рванулась обратно в Минск. Ноги опухли. Но добралась. Дома Нади не было. В детском садике - тоже. Где дети? Никто не мог ответить. Кто-то говорил, что их увезли за Урал, подальше от огня, в глубь страны. Другие говорили, что эшелоном повезли в Узбекистан. В теплые края. Третьи - на Волгу.

Минск догорал. От цветущего еще вчера города остались руины, головешки, пепел.

27 июня Сара Марковна вместе с Семочкой, вместе с тысячами минчан покинула город. 28-го в город вошли немецкие войска. Михаил Израилевич в первом же бою был ранен в ногу. Потом попал на Воронежский фронт. Там каждому воину давали листовки: "Боец, чтоб защитить Москву, ты должен отстоять Воронеж!" Снова в бой, и снова ранение. Пулю из руки вытащили. Через семь дней отправили на Ленинградский фронт. Озеро Ладогу зимой переходили на лыжах. Дивизия, в которой он сейчас служил, заняла оборону в деревне Красный Бор, под Колпино.

"А Надя? Где Надя? Что с ней?"

* * *

Она рассказывает, словно листает странички календаря, в которых нет красных, праздничных дней. Река ее жизни - "Угрюм-река".

23, 24 и 25 июня детей не тревожили. Думали, что Красная Армия врага прогонит. Воевать будет на чужой стороне, "малой кровью, могучим ударом". Да и некому было тревожить. Воспитатели вместе с заведующей детского садика скрылись в неизвестном направлении, "разбежались, как крысы", кто куда. Детей оставили на нянечку, тетю Дашу, из местных крестьянок, которые нанимались на лето по найму. 75 детишек, от трех до шести лет. Чем их кормить? Что делать? Женщина эта оказалась сердобольной и мужественной. Детей не бросила. В последний раз напоила их компотом, каждому положила в карман несколько печений (остатки запаса), построила попарно в шеренгу, приказала друг друга держать крепко за руки - старшие, чтобы помогали младшим. И пошли лесной дорогой к железнодорожной станции - дача находилась в 7 километрах от станции.

- Где бугорочек, где ручей, тетя Даша переносила нас на руках, - вспоминает Надя. - Шли мы долго. Очень долго. Вот и вокзал, но поезда не останавливаются. Проносятся мимо и все в одну сторону. На платформах мелькают танки, пушки, лица стриженых солдат. До нас долетают только веселые голоса, песни: "Любимый город может спать спокойно..." А где он - любимый наш город. И до сна ли ему? Но вот наша добрая нянечка остановила какую-то грузовую машину, на которой лежали в бинтах солдаты. Они потеснились к стенке, кто мог, взял нас на руки, ласкал, гладил. Быстро лесом мы доехали до Минска. Позади слышалась пулеметная стрельба, крики людней. Там шли бои...

Мы приехали на вокзал. Вечер. Светятся только дома, которые горят. Открыли задний борт, шофер сказал:

- Ну, деточки, добирайтесь домой каждый как может. Будьте счастливы! У меня раненые.

И уехал. А тетя Даша осталась на дороге в Ратомке. Мы видели - она еще долго махала нам рукой. На вокзале все разбежались кто куда. Я осталась одна. Людей много, но все спешат, бегут кто с чемоданом, кто с узлом. Никому до меня нет дела. И, как на зло, несмотря на то, что мама все время учила запомнить улицу и дом, где мы жили, я забыла. Что-то похожее на "замок". Не то Замковая, не то Подзамковая, не то Замковая на болоте. Кого ни спрошу - никто не знает. Махнут рукой - "деточка, не до тебя" - и убегают. Побрела я по темной улице. Хочу кушать. Холодно. Зашла на вокзал. Там людей - тьма. Лежат на полу. Устроилась и я под окном. Много места мне не надо. Свернулась калачиком. Кулачок под голову и горько заплакала в первый раз. Где мама, где папа, где мой братик Семочка?.. Никому я не нужна. Подошла ко мне собака, понюхала, а я собак не боюсь. Я их люблю. Собака легла рядом, я к ней прижалась, обняла. И так стало тепло. Уснула. Снится мне дом, папа с мамой. Сколько спала - не знаю, может, час, а может, пять минут. Разбудил меня громкий голос по радио:

- Воздушная тревога! Воздушная тревога!..

За окном уже было светло, меня схватил за руку какой-то дедушка, крикнул: "Бегом!" - и мы побежали. Спрятались за вокзалом, недалеко. Где-то на станции. Когда бомбежка кончилась, дедушка сказал:

- Плохи наши дела...

Он достал из мешочка хлеб, луковицу, кусочек мяса. Мы позавтракали. Потом взял меня за руку:

- Пошли. Нечего лынды гонять. Не будем зря болтаться. Надо на хлеб стараться.

И поволок меня на Червеньский базар. Спросил только:

- Песни знаешь?

- Знаю, с папой пели "Три танкиста".

- Чудненько, пой!

Сам положил на землю шапку. Я запела:

- Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой...

Нам бросали в шапку деньги, яблоки, морковку. Не густо, но пообедать можно было. Из Минска мы с дедушкой ушли. Шли по деревням. Я пела, он собирал что кто даст. Спали в сараях, на сеновале, в поле. Так прошло два месяца. Наступила осень. Мне с дедушкой был хорошо. Он меня жалел. Но счастье долго не бывает. Дедушка однажды утром не мог встать. Сказал:

- Прощевай, любезная. Видишь - занемог я. Поел Яков всяких злаков, значит, Якову пора долой со двора. Не жилец я больше на этом свете. Ты накрой меня рогожкой, а сама иди, иди. Может, кто и пожалеет...

Поцеловала я его, укрыла, как он просил, рогожкой и ушла. А он умер, наверное, с голоду, потому что самое вкусное и сытное отдавал мне. А собирали мы крохи. Люди не очень охотно дают. И осталась я опять одна. Одна на всем белом свете. Куда идти? Глаза, полные слез. Дороги не вижу. Но свет не без добрых людей. Какая-то женщина - лицо в бугорках, потом я узнала, что это от болезни, от оспы, - схватила меня на руки, прижала меня к себе, набросила на плечи мне фуфайку, а уже было холодновато, и повела в дом.

Звали ее тетей Клавой. Я ей чем-то приглянулась. А вообще-то всю дорогу мне везло на хороших людей. Дома она меня искупала, ногти подстригла, так как под ними черным-черно было, уложила спать в чистую постель. Я забыла, что такое белая простынка, мягкая подушка. И мне стало так хорошо, как дома в старое время. Дома, какой бы дом ни был, - всегда человеку хорошо. Я даже случайно тетю Клаву назвала "мамой". Потом подумала: "Какая она мне мама? Чужая ведь".

Ночью я проснулась и услышала шепот между тетей Клавой и ее мужем, дядей Юзиком.

- Клава, вот тебе крест - она жидовочка, - говорил он, - из-за нее нас всех повесят, по головке не погладят. Читала на заборах объявления: кто будет прятать жидов - расстрел на месте, без суда и следствия, по законам военного времени. А мне жить не надоело еще...

- Дитятко же, как это так - бросить? Не могу, Юзик...

- Мы же молодые еще. У нас свои деточки будут.

- Фамилия-то у нее христианская, Богданова. Я спрашивала.

- Что хвамилия! Что хвамилия, - еще громче говорил Юзик. - Дуреха! Они, жиды, все хитрые. Крутят с малолетства...

- Она же белявая. Глазки голубенькие. Не похожая на еврейку.

- Не похожая... Не похожая. Я спросил, как зовут папашку? Она ответила: "Папа". А маму? "Мама".

- Не могу, Юзик. Говори что хочешь... Не могу!..

- Ну, тогда подыхай, дуреха, сама. Вместе с гаденышем. А я не желаю, как те партизаны, болтаться на телеграфном столбу...

Я встала, оделась. Тятя Клава окликнула меня:

- Куда ты, Наденька?

- Выйду на минуточку на двор, - солгала я.

А сама вышла, тихо прикрыв дверь. На дворе темно, хоть глаза выколи. Только иногда в небе мелькнет огонек ракеты и тут же погаснет. Где-то далеко раздавалась стрельба, крики, лай собак. "Это, должно быть, в городе", - подумала я и, уже ничего не боясь, пошла по шоссе. Даже слезы не появились, только холодновато утром раненько. Куда иду - не знаю. Но шла и шла вперед. Догнала меня автомашина. Из нее вышел пожилой немец:

- Ком!

Он посадил меня рядом, в кабину. Дал конфетку, смотрю - большой город. Это он привез меня в Минск. Возле какой-то ограды мы остановились. В глубине виднелся большой дом. Слышны были детские голоса. Это был детский дом на улице Шорной. Там было много таких же, как я, девчонок и мальчишек.

Там я прожила полгода. Жили впроголодь, но сносно. Главное - крыша над головой. Однажды на наш двор прибыла большая, крытая брезентом автомашина с немецкими солдатами. Их офицер вызвал нас к себе в кабинет - смотрел зубы, глаза, горло. Щупал мускулы на руке. Какая-то тетя в белом халате из пальчика брала кровь. Потом офицер, смеясь, сказал воспитательнице на немецком языке:

- Вилайхт фарен зи ин Ерузалем...

Сначала я не поняла, что он сказал, но слова запомнила. Память у меня хорошая. Потом уже мне объяснили, что это означало: "скоро попадете на тот свет". Несколько девочек и мальчиков увезли куда-то. Меня не тронули. Когда они уехали, наша воспитательница сказала нам:

- Ребята, тех мальчиков и девочек увезли в госпиталь. У них возьмут кровь для раненых немецких солдат. Немцы приедут сюда еще...

В детском доме я подружилась с мальчиком, которого звали Аркашка. Он был старше меня. Он мне сказал:

- Бежим отсюда. Нас тут убьют.

И мы, чтоб никто не видел, ночью вылезли из окна. В подвале нашли два гнилых бурака. С этим и ушли. Да и нас, наверное, никто не искал. Думаю, что наша воспитательница потому и рассказала обо всем, чтобы мы оставили детский дом и ушли.

Шли лесом. На рассвете увидели какую-то деревню. Зашли в первый сарай, где стояла корова. Аркашка увидел в углу дойное ведро. Подоил корову. Из ведра мы попили немного молока. Оно было вкусное, теплое. Улеглись на соломе и тут же уснули. Думали, что никто нас не видел. Но за нами пришли полицаи. Нас разбудили. Мне дали крепкую затрещину, крикнули: "Шкура, марш отседова!" - а Аркашку повели в сарай. На дороге я услышала выстрел. Думаю, что его расстреляли потому, что он был черненький и кудрявый, а я светленькая и курносая. И снова я одна. Но далеко не ушла от той деревни. Меня подобрал местный поп. Жила там около года. Помогала ему, убирала дом, чистила окна, мыла пол. Батюшка Илларион, так его звали, меня не обижал. Но и за ним пришли немцы или партизаны - я не разбирала. Все они были в шинелях. Его увели, и больше я его не видела.

Потом... Потом...

Надя потерла лоб, закрыла на миг рукой глаза. Продолжила свой печальный рассказ:

- Потом была нищенкой, ходила по деревням. Потом, на зиму, меня приютил полицай. Там я у них была за прислугу. Доглядала дитя, готовила свиньям пойло. Ушла я от них, стала пастушкой. Сама уже зарабатывала на хлеб... Грустный мой рассказ, что говорить. Да и вы уже устали слушать. С дороги ведь... Вот так я прожила войну. Не пропала же... Потом...

Что же было потом? Кончилась война. Я снова оказалась в детском доме, в городе Борисове. Часто приезжали к нам за своими детьми папы или мамы. Для нас всех это был праздник. Помню, как один папа на одной ноге с костылем, прижатым к груди, танцевал. А мы, дети, вились вокруг него. Он от радости растерял медали... Мы их ему подобрали.

За мной никто не приходил. Когда мне исполнилось пятнадцать, я поехала на заработки на Север. Научилась там работать бензопилой, валить огромные деревья. Строительный лес тогда нужен был людям. Все ведь было сожжено. Начинали жить наново. Там, на лесоповале, я и познакомилась с Колей, моим мужем. Он тоже из Белоруссии. У него под Смолевичами остался родительский дом. Папа с мамой и сестренкой погибли в партизанской блокаде. Николаю было 18, мне 16. Решили создать свою семью. Зашли в ЗАГС. Уплатили три рубля. Нам поставили штамп в паспорте. Вот и вся свадьба. Поехали к нему на родину. Зашли в пустой дом. Ни кола, ни двора. Соседи помогли. Кто принес подушку, кто горшок. У нас даже кровати не было. Первую брачную ночь провели на полу. Но нам было хорошо. Мы были молоды. Свое хозяйство... Я стала передовой дояркой. Портрет висит на "Доске почета". Николай - колхозным конюхом. Живем. Детки подрастают... Не доведись им пережить то, что нам пришлось... Вот вкратце, как на духу, моя автобиография... Выложила, как на ладошке...

Время перевалило за полночь. Слушали мы Надю молча. В ее волнующий рассказ врывались белорусские словечки вроде: "а я к жа инакш", "чаго тольки не было", "жиццё мое, што той гарох пры дорозе". Сара Марковна всхлипывала, тяжело вздыхала. Михаил Израилевич прикуривал одну папиросу о другую, вставал, ходил взад и вперед по комнате.

Из его короткого рассказа мы узнали, что он не нашел и Сару Марковну. Хотя искал. Она тогда жила в Уфе. Писал в город Бугуруслан (был такой счастливый город, который давал справки об эвакуированных). Оттуда сообщили, что в списках не значится. Женился вторично.

Сара Марковна получила с фронта "похоронку", что Михаил Израилевич погиб. Надо было жить. Спустя несколько лет она тоже вышла замуж вторично. Второй муж после тяжелого ранения в живот долго с ней не прожил, умер. И осталась с сыном Семочкой.

...Через некоторое время я заглянул в фойе радиокомитета. Там, в стороне, при бледном ночном свете сидели рядом Михаил Израилевич и Сара Марковна. Сидели молча, он только гладил ее руку. Потом к ним подошел лысеющий, полнеющий мужчина в пенсне с золотой оправой. Это был ухоженный профессор, главный врач городской больницы - их Семочка. И я подумал: "Ах, война, что ты сделала, подлая!.." Надя по складам, с ошибками едва может написать свою фамилию, а он - брат ее - преуспевающий ученый...

- Значит так, - громко, на прощанье произнес Михаил Израилевич. - Решено. Двух моих внуков я беру с собой в Ленинград. Пусть учатся, поступят в университет.

- А я беру двух в Уфу, - добавила Сара Марковна. - Что они видят в деревне, кроме свинофермы? Они украсят мою старость.

- Я еду с вами, сначала в Ленинград, а потом в Уфу, - заявила Надя. - Надоело: встаю в четыре утра, ложусь спать с петухами. Хочу немного по-человечески пожить.

- Постойте, постойте, - перебил Николай. - Как это - двух забираю в Ленинград, двух забираю в Уфу. А меня вы спросили? А их, ребят, спросили, хотят ли они оставить родительский дом? А ты, Наденька, подумала: как это так, с бухты-барахты все бросить коту под хвост. А годы нашей жизни?! Нет, друзья, так не пойдет, у нас хозяйство, корова, свиньи...

- Пропади они пропадом! - махнула, словно отрубила, рукой Надя.

А Николай, немного подумав, положил руки ей на плечи, глубоко взглянул в глаза и тихо, почти шепотом, произнес:

- Я тебе не судья. Решай сама. Я же тебе могу дать только верное сердце свое. Наденька, я тебя выкупаю в любви...

Надя молча крепко расцеловалась с мамой, папой. Низко поклонилась всем нам.

- Спасибо вам, люди добрые! Дзякуй!.. Папочка, родной, мамочка, теперь мы уже все время будем вместе. Будем ездить друг другу в гости. Деточки мои обязательно будут вас навещать...

Она взяла, как это было в детстве, мужа за руку, гордо вскинула бровь и напоследок закончила:

- Коленька, как это поется в песне: "Возьми шинель - пошли домой..." До скорой встречи!


Содержание номера Архив Главная страница