Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Никифор ОКСЕНШЕРНА (Лондон)

ДОВЛАТОВСКИЕ ЧТЕНИЯ В ПЕТЕРБУРГЕ

В августе исполнилось 8 лет со дня смерти Сергея Довлатова, одного из самых любимых и самых читаемых писателей последнего времени. К этой дате была приурочена проходившая в Петербурге конференция под названием "Первые Довлатовские чтения", с подзаголовком "Городская культура Нью-Йорка - Петербурга 70-90 годов".

* * *

В редакции газеты "Новый американец" (Нью-Йорк, 1980г.). Фото Нины Аловерт.

Довлатову вдвойне не посчастливилось: во-первых, он родился в 1941 году, то есть принадлежал к тому несчастному поколению, которое входило в литературу в так называемые годы застоя; во-вторых, его становление началось на берегах Невы, - и худшего места для писателя в России тогда не было. Свободнее жилось не только в городах провинциальных, но и в самой Москве - с ее сотнями издательств, где подрабатывали даже открытые диссиденты, и с постоянным присутствием иностранных журналистов. Словом, дышать молодому писателю было решительно нечем, и когда открылась возможность эмиграции, Довлатов уехал в Америку, оставив на родине списки своих повестей и рассказов да крылатое выражение: "Путь в русскую литературу лежит через Рио-де-Жанейро".

Эти слова блистательно оправдались. И вот петербургский журнал "Звезда" учредил чтения в честь знаменитого земляка, которые будут проходить каждые два года. Первые Довлатовские чтения открыл редактор "Звезды", писатель Андрей Арьев. Среди прочего он сказал:

"Сергей Довлатов создал драматическое искусство без драмы. В его произведениях не случается никаких ужасных вещей: ни убийств, ни похищений. Это жизнь нашего среднего заурядного горожанина, и Сергей сумел заинтересовать читателя жизнью такого человека.

Именно на Западе Довлатов до конца развился как писатель, как русский писатель. Сегодня уже ясно, что проза Довлатова в первую очередь выстраивается в ряд, связанный с русской культурной традицией, с традицией скромного прозаического рассказа, с традицией рассказчика, какого мечтал создать Пушкин в "Повестях Белкина", рассказчика, каким был Чехов. И наиболее яркое противоречие, которое нам и нужно понять, заключается в том, что Сергей Довлатов никогда в жизни не считал себя писателем: он считал, что просто рассказывает историю своей жизни, - но, как теперь выяснилось, историю и нашей с вами жизни".

Жизнь Довлатова в России и в Америке протекла на глазах его друзей, о ней написано немало воспоминаний. Непроясненным пятном оставались полгода в Вене, куда Довлатов попал осенью 1978 года по пути в Америку. На его письмах из Вены к жене и дочери, уже находившимся в Нью-Йорке, был построен доклад вдовы писателя, Елены Довлатовой. Вот некоторые выдержки из него:

"В письме от 24 октября 1978 года он пишет:

"Основные принципы моей жизни таковы (по мере убывания остроты и важности): быть с вами, писать, что хочу, печатать лучшее из написанного, читать замечательные книги, как-то зарабатывать на жизнь. Мы пока в "Адмирале" [гостиница в Вене]. Оба материала в "Русской мысли" понравились. Вчера отослал статью для "Континента", называется "Уроки чтения" - о распространении нелегальщины в СССР. Перспективы туманные, что естественно и даже симпатично. Всё тот же плюрализм. После запрограммированной наперед советской жизни это вдохновляет.

Лена, я понимаю ваши заботы и тревоги: таков человек, после мгновенной аккомодации к свободе интенсивность отрицательных эмоций быстро восстанавливается. Всё-таки мы уезжали по-разному: вы - от кошмарной жизни к лучшей, мы [Довлатов эмигрировал с матерью] - спасая жизнь. Ощущение свободы и безопасности передать невозможно, так что мы ликуем, наслаждаемся и ждем встречи. Пуэрториканцы и колумбийцы на фоне майора Павлова - дуси. Благополучный исход - чудо. Всех благодарю. Даже австралийские скваттеры что-то подписали в мою защиту. Как в Америке с жевательной резинкой? Я даже не пробовал колы".

От 14 октября 1978:

"Леночка, твое короткое усталое письмо дошло. Мы догадываемся, как вам трудно, и очень переживаем, но что поделаешь! Все равно ехать было необходимо, альтернативу даже рассматривать ужасаюсь. Согласись, что многие ваши и наши трудности - результат нашего же легкомыслия: отношение к языку, например. У нас все хорошо. Квартира в центре, приличная, две берлоги и гостиная, кухня на одного человека, то есть на меня. День состоит из работы, чтения, хлопот, английского языка и воспоминаний. Посмотрели две картины Феллини, были в трех ресторанах, видел одну порнографическую картину, скучную и неталантливую. Наняли бы Марамзина - он бы им такое завернул, а то получилось что-то кишечно-желудочное".

От 16 октября:

"Лена, об Америке я знаю все, что можно знать, не побывав там. Планы, конечно, неопределенные. Я знаю, что литературой не прокормиться. Самая общая перспектива такова: идеально было бы найти работу, близкую к литературе или журналистике. Можно что-то преподавать, можно работать корректором, - не знаю. Аспирантура тоже вариант, но я все еще не знаю языка, хоть и занимаюсь. Думаю я и о таком пути: заниматься год неквалифицированной работой - физической, например, - чтобы совершенствоваться в языке. Параллельно издавать старые и новые вещи, искать дорогу в американскую периодику. Главное - увидеть вас. В Париж не уверен, что еду. Личное общение с издателями - это необходимо, но я в личном общении как раз проигрываю, туристских же и познавательных целей у меня нет. С вами я бы поехал, а так - приедешь во Францию, напьешься с Хвостенко: что интересного? Печатать сейчас можно лишь то, что не входит в книжки, то есть некомплектные вещи, - у меня таких почти нет. И вообще я понял, что только начинаю, как и положено в сорок лет. Леночка, не думай, что я идиот, я знаю, что все сложно, но главное, мы сделали правильно: главное - вырвались из этого сумасшедшего дома. Еще раз прошу: сообщите, какое у вас напряжение? Что привезти? Хотя в Америке, наверное, все есть".

Московский поэт Анатолий Найман (сам бывший ленинградец) провел в своем докладе любопытные параллели между Нью-Йорком и Петербургом. По мысли Наймана, оба города строились по голландским образцам, и уже одним этим - похожи. А вот каким видится Найману лирический герой Довлатова:

"Во-первых, он хочет быть естественным, во-вторых - так или иначе - он хочет выпить, и в-третьих, он хочет писать. Все это делает его достойным и благородным. Это еще и желание избавиться от несовместимой с природой реальности, уйти от нее в некое пространство очарованности или околдованности. Короче говоря, все эти три качества включают героя Довлатова в архаический миф. Герой Довлатова - это благородный дикарь, попавший в условия дурной цивилизации".

Среди собравшихся на конференцию было немало тех, кто, подобно самому Довлатову, вынужден был эмигрировать. Многие из участников лично знали Довлатова и дружили с ним. Писатель и исследователь литературы Соломон Волков близко знал Довлатова в Нью-Йорке. Вот что он сказал в своем докладе:

"Довлатов стал американским писателем до того, как приехал в Америку. Все еще недостаточно написано о людях, которых в Союзе называли штатниками, то есть о тех, кто фанатическим образом следили за тем, что происходит в Соединенных Штатах Америки, - от литературы и до барахла. Уже хотя бы потому стоит об этих людях говорить, что к штатникам принадлежали и Довлатов, и Бродский, и Аксенов... Так вот, Довлатов стал американским писателем еще в Петербурге. Его кумиром был, конечно, Хемингуэй, его привлекал хемингуэевский образ жизни.

Когда Довлатов появился в Нью-Йорке, он был совершенно никому не известен, - тем фантастичнее представляется его американская писательская карьера. В 1980 году его начинает печатать журнал "Нью-Йоркер". Была напечатана дюжина рассказов. Это достижение совершенно невероятное, не повторенное со времени Набокова, причем Довлатова печатали гораздо охотнее, чем Набокова. Вещи Набокова проходили с огромным скрипом. И не случайно поэтому, что Курт Воннегут, когда Довлатов обратился к нему за рекомендацией, ответил: ему нечего порекомендовать писателю, которого публикуют в "Нью-Йоркере", где самого Воннегута не публикуют.

Вообще, в журнале установилась атмосфера любви к Довлатову. Он нравился всем: от редакторов до машинисток (которыми там работают дамы с докторскими степенями по литературе)...

Однако, как это ни печально, сегодня Довлатова как американского писателя более не существует. Его книг нет в продаже1, потому что на них нет спроса".

Объяснил Волков и то, почему журнал "Нью-Йоркер" Довлатова печатал охотно, а Набокова - со скрипом. Оказывается, журнал этот, будучи цитаделью американских интеллектуалов, политически - весьма левый, и прямой критики социализма по сей день не принимает. Довлатовская критика была косвенной: пропущенной сквозь призму юмора, - и она пришлась как нельзя кстати. К моменту приезда Довлатова в редакции "Нью-Йоркера" догадались, что Советский Союз - государство прогрессивное, скорее, на словах, чем на деле. Ироническая критика этого неудачного опыта социализма в точности отвечала запросам и понятиям высоколобых нью-йоркцев.

Доклад прозаика и коллекционера живописи Вадика Нечаева из Парижа был во многом построен на личных воспоминаниях. Летом 1978 года он, тоже уносивший ноги из затхлого брежневского Союза, оказался с Довлатовым в одной гостинице в Вене. Вот что он припомнил:

"Сергей получил от одного из родственников 300 долларов и поехал в публичный дом. Там работали в основном польки, которые, естественно, понимали русский язык. Сергей договорился с одной из девиц, но, очутившись в номере, спросил: сколько стоит ее рассказ о своей жизни, и как она дошла до этого публичного дома. Она сказала, что это стоит гораздо дороже обычной ставки. В итоге Сергей истратил на двух девушек, потому что одного рассказа ему не хватило и он нашел другую, - все эти деньги. А кончилось тем, что он пробыл там гораздо дольше обычного срока, пришли сутенеры и его побили".

Доклад "Пушкин у Довлатова", который прочитал известный нью-йоркский эссеист и публицист Александр Генис, был построен в основном на повести "Заповедник", где, как известно, герой работает экскурсоводом в Пушкинских горах. Вот выдержки из этого доклада:

"Довлатовская книга настояна на Пушкине, как коньяк на рябине. Важнее прямых аналогий - само пушкинское мировоззрение, воплощенное не в словах, а в образах: в героях "Заповедника", каждый из которых состоит из непримиримых, а потому естественных противоречий. Самый обаятельный из них - безнадежный пропойца Михаил Иванович Сорокин. Нелепый в доброте и зле, он живет невпопад и говорит случайно. Лучшее в нем - дремучий язык, через который иногда пробивается поэзия. Про жену он говорит: "Спала аккуратно, как гусеница". Речь Михаила Ивановича - это жизнь языка, предоставленного самому себе. Собственно, все любимые герои Довлатова - как иллюстрация к учебнику природоведения. Безвольный эрудит Митрофанов принадлежит растительному миру. Сюда же относится и фотограф Валера, которым Сергей гордился больше чем другими, понимая, однако, что как раз из-за этого безудержного болтуна его лучшая книга не поддается переводу. "Вы слушаете пионерскую зорьку. У микрофона волосатый человек Евстихеев. Его слова звучат достойной отповедью ястребам из Пентагона".

"Заповедник" - рассказ о приобщении автора к пушкинской вере: так восхищавшему Сергея его олимпийскому равнодушию. Довлатова покоряла способность Пушкина подняться над антагонизмом добра и зла. При всем эгоцентризме довлатовской прозы, где кроме "я", в сущности, и нет героя, Сергей никогда не забывал, что миру нет дела до наших бед. Периферийное зрение автора, уравнивая в правах все элементы мироздания, делало сплошной ткань бытия. Довлатов знал цену чудодейственной силе абсурда, но мечтал он о норме, которая тоже вызывает ощущение чуда. В письме, относящемся как раз к тому периоду, когда Довлатов работал над будущим "Заповедником", есть признание, которое Сергей назвал метафорическим выпадом: "Всю жизнь я дул в подзорную трубу - и удивлялся, что нету музыки; а потом внимательно глядел в тромбон - и удивлялся, что ни черта не видно. Мы осушали реки и сдвигали горы, а теперь ясно, что горы надо вернуть обратно, и реки - тоже".

Литературовед Ефим Курганов из Хельсинки прочитал на конференции фрагмент своего весьма необычного труда: истории русской литературы, построенной не хронологически, а тематически. В частности, он проследил и линию анекдота в русской литературе. При таком ракурсе Сергей Довлатов оказывается соседом Чехова:

"У Чехова анекдот впервые стал решающим, глобальным фактором. Без анекдота мир Чехова просто не может быть понят, но его ни в коем случае нельзя сводить к анекдоту. И уже на наших глазах нечто подобное нам явил мир Сергея Довлатова. В записные книжки свои он включил следующее признание: "Можно благоговеть перед умом Толстого, восхищаться изяществом Пушкина, ценить нравственные поиски Достоевского, юмор Гоголя и так далее, - однако похожим быть хочется только на Чехова".

Эссеист и журналист Петр Вайль из Праги обратил внимание на особенность восприятия Довлатова в России:

"Очень примечательно в феномене Довлатова то, что его любят и читатели, и критики (случай в нашей словесности редкий). Можно подозревать, что Довлатов пробуждает в критике - читателя, возвращает к детской радости увлекательной книжки: очень ведь интересно! Его проза читателю потрафляет. Она достаточно проста, чтобы не испытывать затруднения, и достаточно изысканна, чтобы переживать удовольствие от понимания. Внятный повествовательный голос, доверительный тон, живой диалог, простой язык и - краткость, которую Довлатов в зрелые годы переживал как ущербность. У Довлатова был отчетливый чеховский комплекс отсутствия большой формы. Бродский говорил, что единственный современный прозаик, которого он неизменно дочитывает до конца, - Довлатов".

Хотя число зарубежных участников конференции превышало число россиян, но русский язык был для большинства родным. Исключение составили двое японцев: профессор Мицуеси Нумано и его аспирантка Аи Мориа. Оба прекрасно говорили по-русски. Оказалось, что Довлатова знают и любят в Японии - и даже исследуют его творчество. Популярен Довлатов и в Израиле. Иерусалимский писатель Марк Зайчик рассказал о том, как переведенные на иврит повести Довлатова взахлеб читают в израильской армии.

Прозвучали на конференции и другие интересные сообщения, в том числе Бориса Рохлина из Берлина, Людмилы Штерн из Бостона, Никиты Елисеева, Татьяны Никольской, Николая Крыщука и Игоря Смирнова-Охтина из Петербурга, Виктора Куллэ и Владимира Новикова из Москвы, петербургских поэтов Владимира Уфлянда и Сергея Вольфа, британцев Екатерины Янг из Манчестера и Юрия Колкера из Лондона.


1 Книги Сергея Довлатова на русском и английском языках можно приобрести в магазине "Books.com". - Назад


Содержание номера Архив Главная страница