Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Юрий КОЛКЕР (Лондон)

МЫСЛИТЕЛЬ, КОТОРОГО МЫ ПРОМОРГАЛИ

Публицист, пишущий по-русски, но занятый преимущественно местными проблемами маленькой ближневосточной страны, - вот кем, при поверхностном взгляде, мог представляться израильтянин Александр Воронель. Казалось, что человеку, не безразличному к судьбам России, он интересен разве лишь косвенно: в той мере, в какой эти судьбы в ХХ веке переплелись с судьбами Израиля и евреев, - да еще, пожалуй, как стилист, умеющий отчетливо артикулировать мысль, ибо осмысление родной речи, веское, насыщенное письмо явственно выделяло Воронеля не только на фоне русскоязычного Израиля.

Хотим мы этого или нет, а книга "В плену свободы" (1998, тель-авивское изд-во Москва-Иерусалим) заставляет пересмотреть такое отношение. Александр Воронель - мыслитель, дающий ответы на животрепещущие вопросы российской действительности, российской истории и человеческой цивилизации в целом, более того - умеющий ставить подобные вопросы. Ученые-естественники знают (а Воронель - физик, профессор Тель-Авивского университета), что поставить вопрос - зачастую важнее и труднее, чем решить его. То, что Воронель смотрит на Россию со стороны, лишь усиливает его позицию, увеличивает зоркость взгляда и ценность наблюдений. Было бы неблагодарностью и чистым ребячеством, в духе советского квасного патриотизма, ставить ему в упрек его сторонний взгляд, его отказ считать себя русским, видеть себя частью России - страны, в которой автор родился и в культурном пространстве которой по сей день пребывает, - как если бы такое видение было предписано местом рождения и языком. Отстранив подобные предубеждения, читатель найдет его книгу чтением захватывающим, питающим мысль и раздвигающим горизонты.

Отправной пункт построений Воронеля, их нерв и, главное, их инструмент - нравственность; именно через этот окуляр он смотрит на историю и современность, - классифицировать же мыслителя, если уж этого не избежать, можно как представителя либерального консерватизма. Из Библии, а не из марксизма (и не из Аристотеля, хотя такое возможно), выводит Воронель формулу "свобода есть осознанная необходимость". Права вытекают из обязанностей, свобода - из долга; традиция умнее нас, не спешите отвергнуть ее с позиций рационализма; разум - не самодостаточен; если нет Бога, то всё дозволено, но если всё дозволено, то нет и человека, - вот, в самом поверхностном пересказе, что хочет донести до нашего сознания Воронель. Этот семантический скелет одевается в его книге плотью энергичной и порою парадоксальной мысли.

Подобно многим философам последних полутора столетий Воронель нередко черпает из беллетристики. Художественное осмысление жизни в романах Достоевского и Солженицына предстаёт в его книге как документальное свидетельство жизни. Автор ничуть не обманывается на счет природы материала, из которого строит, ни на минуту не упускает из виду соотношения объективного и субъективного в нашей ускользающей действительности - совсем в духе квантово-механического принципа дополнительности, который (применительно к обыденности) говорит, что всякая жизнь преображается под испытующим взглядом. Достоевский выводит Смердякова из русской жизни второй половины XIX века - и это "передовое мясо" живет, переживает своего творца, орудует в XX веке, делает революцию. По Воронелю, Смердяков - советский человек в зародыше: "Полемически Смердяков гораздо изысканнее своих оппонентов. Однако - он непреодолимо противен. Почему? Почему он должен быть нам противен, если мы чуть не всю жизнь прожили по его правилам? Разве мы больше его верили в Бога и святыни? Разве в нас больше развито чувство чести, и голос долга управляет нашим поведением? Нет, он [Смердяков] потому нам особенно противен, что уверенно и бесстыдно выбалтывает ту самую неудобосказуемую изнанку наших мыслей, на которой мы все воспитаны... Будучи достаточно образованы в смысле знаний и сведений, достаточно развиты в смысле наших мыслительных возможностей, мы остаемся в докультурном состоянии в смысле догм и традиций. Наша жизнь и поступки не диктуются нашей слишком книжной культурой. По отношению к аксиомам мы так же свободны, как необразованные дикари. "Мы любим всё: и жар холодных числ, и дар божественных видений". - Слишком широко. Хорошо бы сузить..."

А вот философский портрет Ивана Карамазова: "...Смердяков предполагает, что Иван пользуется речью в соответствии с ее назначением: для сообщения или для сокрытия чего-то. А Иван отвечает ему как человек, у которого речевое поведение представляет собою самоцель и не находится ни в каком соотношении ни с его намерениями, ни с жизненными интересами, - т.е. как интеллигент... Его интеллигентский секрет, его алиби, состоял в его позе неучастия, которая якобы равно относилась и к отцовскому преступному образу жизни и к смердяковскому преступлению, положившему этой жизни неожиданный конец. На самом деле Иван дал философскую легитимацию им обоим".

Отсюда вывод: "Не Лев Толстой, а Достоевский был "зеркалом русской революции". Он создал грандиозную аллегорию Российской империи (не только в "Братьях Карамазовых"), пророчески разделив ответственность за будущую ее гибель между сводными братьями. Каждый из них вложил свою долю".

В совершенно неожиданном свете предстает у Воронеля Солженицын. "Христианская церковь, благодаря блаженному Августину, еще в V веке приняла взгляд, утвердившийся ранее в иудаизме, согласно которому зло не обладает самостоятельным существованием и, следовательно, метафизически восторжествовать не может... [в русской литературе] зло всегда оказывалось ошибочно направленной социальной энергией, умопостигаемой функцией несовершенства межчеловеческих отношений, энтропией, а не имманентно содержащейся в человеке и мире субстанцией... Настоящая, сущностная новизна Александра Солженицына для русской литературы проявилась в том, что он впервые признал и художественно документировал зло, которое, по-видимому, было вдохновлено и санкционировано свыше..."

Книга Воронеля состоит из семнадцати очерков-эссе, написанных преимущественно в 90-е годы. Ничуть не устарели, однако, и четыре эссе 70-80-х годов. Местоимение мы имеет в разных очерках очень разный смысл. Не всюду оно идет в том широком значении, что в приведенных выше цитатах. Но даже там, где мы Воронеля - русские евреи и русские израильтяне - даже там русский читатель найдет многое, прямо относящееся к нему. Вчитываясь в размышления писателя, видишь воочию: место евреев в русской культуре ХХ века не отделить от русской культуры в сознании евреев - резать придется по живому. Воронель - сионист, пришедший к сионизму через русский язык и русскую культуру. Он - израильский патриот, но, разумеется, не из числа тех патриотов нового времени, о которых Честертон (а за ним Лев Толстой) говорил, что патриотизм - последнее прибежище негодяя.

В сионизме Воронель выделяет две стороны: "Сионизм возник в истории и развивался не только как социальная революция еврейского народа против своего угнетенного положения в диаспоре среди других народов, но и как моральная революция обездоленных людей против неодухотворенности существования в современном мире. Со временем, после образования еврейского государства, угнетенность евреев во всем мире заметно уменьшилась, а неодухотворенность существенно увеличилась, - и грозит полностью захватить также и Израиль..." Воронель полагает, что сионизм - единственная из больших идеологий века, которая пока еще жива - хотя и переживает не лучшие дни. Оба наблюдения верны, а дополнить их можно разве лишь словами о том, что уходящий век, век режиссуры, подставивший на место Бога - человека, внушил многим непреодолимое недоверие ко всем без исключения идеологиям.

Недостаток у книги - неожиданный: на поверку Воронель вовсе не оказывается стилистом. Хороший редактор (и корректор) был бы тут очень к месту. Он с легкостью поместил бы этот алмаз в подобающую оправу: устранил бы соседствующие однокоренные слова (вроде "замечательно заметил" или "однако однажды"), расставил знаки препинания, убрал ненужные прописные и кавычки, а местоимения связал бы с соответствующими существительными, тем самым сняв нередко возникающий при чтении вопрос: "Кто кого?" То, что при беглом знакомстве с сочинениями Воронеля казалось отточенным стилем, на деле было исчерпывающей мыслью, - и блеск этой мысли, игра ее оттенков заслоняли стилистические погрешности. Заслоняют и сейчас - если не быть пуристом. С Воронелем можно не соглашаться; по временам (хотя и очень редко) можно испытывать потребность дополнить его (к логической полноте он относится так, как это умеют делать только ученые), - но нельзя не признать, что на трехстах без малого страницах книги нет ни одного слова, сказанного впустую.


Содержание номера Архив Главная страница