Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Геннадий ГОРЕЛИК (Бостон)

АНДРЕЙ САХАРОВ В 1968 ГОДУ

(Окончание. Начало см. "Вестник" #20(201), 1998)

Книга Г. ГОРЕЛИКА "Андрей Сахаров: наука и свобода"

На вопрос журналиста "Литературки" по поводу "дискуссионной статьи" Сахарова "Мировая наука и мировая политика": "А если американские политические руководители будут по-прежнему играть с огнем?" - прогрессивный советский ученый ответил: "Тогда, мне кажется, слово за американским рабочим классом, американским народом и не в последнюю очередь - за интеллигенцией и учеными".

А закончил статью призывом: "Плечом к плечу с рабочим классом, противостоя империалистической реакции, национализму, авантюризму и догматизму, ученые и интеллигенция должны осознать свою силу как одну из главных опор идеи мирного сосуществования".

Ясно видно, что Сахаров еще "свой", еще целиком считает себя защитником социализма.

Руководители советского социализма, однако, не нуждались в его советах. Секретарь Суслова сообщил ему, что публиковать статью нецелесообразно, так как в ней "есть некоторые положения, которые могут быть неправильно истолкованы".

Очень скоро Сахаров убедился, насколько своевременным был его совет. Чтобы "поймать американцев на слове", у Советского правительства оставалось немногим больше месяца. В сентябре 1967 года Макнамара объявил о решении США строить первую систему ПРО, тем самым сняв предложение о моратории.

Убедился Сахаров и в готовности "зарубежной научной и технической интеллигенции" сдерживать своих ястребов. В марте 1968 года в американском научно-популярном журнале Scientific American видные физики, причастные к военно-научному комплексу, Ганс Бете и Ричард Гарвин проанализировали проблему ПРО и показали опасность и бессмысленность новой формы гонки вооружений.

Если бы Сахаров поверил в мудрость советского руководства и набрался терпения, он бы мог через 5 лет дождаться договора об ограничении ПРО, не о моратории, - к тому времени советское правительство уже закопало в землю много миллиардов под это дело.

У Сахарова, однако, не было оснований доверять мудрости тогдашних лидеров социалистического государства в той же степени, в какой он доверял Хрущеву. У нового - "коллективного" - руководства не было за плечами ничего, сопоставимого с хрущевским разоблачением сталинизма и попытками - хоть и неуклюжими - обновления общественной жизни. Напротив, после снятия Хрущева началась ползучая реабилитация Сталина.

И это самое руководство фактически предложило выбросить в мусорную корзину 19-страничный труд - плод серьезных размышлений академика Сахарова и его коллег о жизненно важном для человечества вопросе. Такое правительство угрожало мирному сосуществованию не меньше, чем западные "ястребы". Отечественные "ястребы", похоже, не меньше нуждались в сдерживающей силе. Интеллектуальная свобода оказалась необходима не только для научного прогресса, но и для поддержания мира.

Ну и что с того, что, по мнению члена Политбюро, публиковать статью нецелесообразно? Для Сахарова авторитет аргумента значил гораздо больше чем аргумент авторитета. В физике такой способ жизни обеспечил все его научно-технические достижения. Естественно было держаться своих привычек и вне науки. Никто же не противопоставил его военно-политическому анализу каких-то доводов по существу. И он не просто хотел поделиться с человечеством своим пониманием мировых проблем, он продумал еще и практический шаг к решению главной проблемы разделенного человечества - проблему его жизни или ядерной смерти.

Осознавая силу ученых как одну "из главных опор идеи мирного сосуществования", Сахаров через несколько месяцев вернулся к замыслу дискуссионной статьи, к необходимости открытого обсуждения взрывчатого клубка проблем, в котором противоракетную оборону он считал бикфордовым шнуром. Этот замысел он реализует через полгода, освободившись от некоторых иллюзий, от соавтора, и расширив рамки статьи настолько, насколько этого требовала проблема.

В его "Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" первой из опасностей, угрожающих миру, обсуждается угроза ядерной войны, и проблема ПРО - в ее центре. К маю 1968-го он закончил статью и отпустил ее в Самиздат.

Так почему же он в "Воспоминаниях" - 15 лет спустя - не рассказал честно эту предысторию его "лихого удара в другой области", чтобы ясна стала вся серьезность его причин и ответственность намерений на крутом повороте судьбы?

О ЧЕСТНОСТИ

Не рассказал он этого, скорей всего, потому, что был честным человеком. Ненормально честным, если под нормой понимать то, что обыкновенно среди людей. Говоря о своем учителе в науке и жизни, Игоре Евгеньевиче Тамме, Сахаров употребил выражение "абсолютная честность". Это вполне относилось к нему самому - и в обыденной жизни, и в самой необыденной.

"О периоде моей жизни и работы в 1948-1968 гг. я пишу с некоторыми умолчаниями, вызванными требованиями сохранения секретности. Я считаю себя пожизненно связанным обязательством сохранения государственной и военной тайны, добровольно принятым мною в 1948 году, как бы ни изменилась моя судьба", - писал он в своих "Воспоминаниях" в годы горьковской ссылки и абсолютно честно относился к своему обязательству. Рядом с ним в ссылке была Елена Боннэр - самый близкий ему тогда человек. Не раз они были готовы умереть вместе в голодовках, но он ей так и не сказал, что всего в двух часах езды от Горького расположен тот самый Объект, в котором он провел два десятилетия, о жизни в котором много чего рассказывал ей и писал в своей книге, которую она перепечатывала на машинке.

Государственную тайну он охранял даже от сотрудников КГБ. Как-то к нему домой пришел его коллега по Объекту. Разговор коснулся прежней работы, но Сахаров заметил: "Я имею допуск к секретной информации. Вы тоже. Но те, кто нас сейчас подслушивают, не имеют. Будем говорить о другом".

Охраной государственных секретов и слежкой за свободомыслящими занимались разные части КГБ. К Сахарову как "секретоносителю" у КГБ претензий никогда не было.

Все это к тому, что его письмо 1967 года в ЦК было секретным, и Сахаров не мог о нем рассказывать. Поэтому, видимо, и в его "Воспоминаниях" предмет секретного письма оторван от статьи для "Литературки". Лишь в одном месте, тремя главами раньше, можно угадать эту связь: "Конец этой чисто профессиональной работе разработчика оружия положило только мое отчисление в 1968 году. О дискуссиях этого периода, в частности по противоракетной обороне (ПРО), я рассказываю в других местах книги".

Значит, все было очень серьезно, и Сахаров всерьез бросал вызов воле ЦК, считая целесообразным то, что те объявили ему нецелесообразным. Наверно, при этом он весь сжался, собрав всю свою решимость в кулак?

Вовсе нет.

ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К НАУЧНО-ПОПУЛЯРНОЙ КНИЖКЕ

И свою "дискуссионную статью" для "Литературки", и свои "Размышления" он, конечно, писал вполне серьезно, - как и все остальное в своей жизни, но при этом и с веселой творческой свободой, без которой вообще вряд ли что-нибудь по-настоящему серьезное можно сотворить. И никакого вызова он никому не бросал - у него были дела поважнее, поинтереснее и в физике, и в деле международной безопасности.

Это следует не просто из общих соображений и наблюдений над стилем его жизни. Имеется еще и конкретное свидетельство очевидца, которому довелось общаться с Сахаровым в 1968 году, как раз в главные месяцы, недели и даже дни того года. Потом они увиделись всего один раз и только через 20 лет. А значит, ему не приходится отделять в своей памяти более поздние слои от ранних с неизбежными перемешиваниями.

Этот очевидец - Владимир Карцев, тогда молодой физик-инженер, занимавшийся сильными магнитными полями, и начинающий популяризатор науки, написавший свою первую научно-популярную книжку. Ему суждено было получить к своей книге предисловие Сахарова - единственное предисловие к научно-популярной книге, которое тому суждено было написать.

Как это случилось, Владимир Карцев рассказал в интервью, которое я с ним провел недавно и фрагменты из которого предлагаю вниманию читателей [в квадратных скобках - мои краткие пояснения]:

"Я тогда написал книжку об истории магнита, начиная с древности и до последних экспериментов Сахарова с сотрудниками, где было получено 16, а может быть и 25 миллионов гауссов. Это были поля-рекордсмены. Подходило время издания этой книжки [книга подписана к печати в конце января 1968-го]. Мы обсуждали с моей редакторшей, кто бы мог написать предисловие. Ей хотелось получить предисловие от кого-нибудь из маститых, потому что накануне один из авторов этого издательства ("Советская Россия") уехал за границу и сбежал в Англию. Издательство попало под подозрение ЦК, и нужно было как-то "укрепить" его репутацию. Кроме того, мою книгу иллюстрировал очень талантливый художник Селивестров, с весьма смелыми, новаторскими заходами. Да и текст книги содержал слишком много иностранных имен. В такой обстановке издательству нужно было как-то подстраховаться большим именем ученого, которое как бы "освятило бы" книгу. Я думал о Капице, но тут как раз вышла статья Сахарова [о сверхсильных магнитных полях в "Известиях"].

Я написал письмо в Академию, - адреса его, конечно, никто не знал, и не давали. Оставил свой телефон. И через несколько дней он мне позвонил. Я дал ему книжку, рукопись. Он ее прочел, она ему очень понравилась, и он сказал: "Я напишу предисловие".

Прошло около недели. Я уж решил, что никакого предисловия не будет. Звоню ему и спрашиваю: "Андрей Дмитриевич, может быть, вам нужна "рыба" [заготовка, черновой текст], или что-то еще для подготовки..." Он страшно, просто ужасно обиделся и сказал: "Я всегда сам пишу свои работы". И он написал предисловие.

Книжка вышла благополучно. Я был тогда совсем молодой человек, молодой кандидат наук, у нас с ним сложились очень хорошие отношения, и я пел от радости. Он мне сказал, что завидует, что я могу писать, что он хочет заняться всерьез популяризацией науки и написать несколько популярных книжек.

Вопрос: А вам нравится сахаровское предисловие?

Карцев: Очень. И прежде всего тем, что он наметил там практическую программу исследований [в двухстраничное предисловие Сахаров включил перечень из шести нерешенных проблем физики магнетизма]. Вот программа, работайте в этих направлениях. И я считаю большой честью, что в моей книге прозвучала такая исследовательская программа. Он меня очень лихо поддел с Лениным. Пытаясь оправдать кажущуюся необъяснимость магнитных явлений, я упомянул в книге известный ленинский тезис о "неисчерпаемости" электрона. И тут я просто физически ошибся, было просто физическое непонимание, и он меня поправил как физик. [Сахаров в предисловии пишет, что в свойствах магнитных материалов "нет принципиальных неясностей, и, быть может, зря автор напоминает о неисчерпаемости свойств электрона".]

За все время у нас было 3-4 встречи, и во время одной из них он мне показал - из своих рук - как раз эту свою политическую работу 1968 года.

А на своей книге я написал: "Дорогому Андрею Дмитриевичу с пожеланием осуществления всех его начинаний", имея в виду несколько вещей, в том числе его новые политические изыскания и его желание заняться популяризацией науки. Я думал, что эти размышления он писал для себя. Не знал, что это пойдет так широко.

"ОН ВЫГЛЯДЕЛ СОВЕРШЕННО СЧАСТЛИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ"

Вопрос: А каким вы его запомнили?

Карцев: Он был энергичным, с улыбкой, очень лучистой, приятной. Похож на свои молодые фотографии. Высокий, чуть сутулился, картавил, какие-то "музыкальные", длинные пальцы. Мне показалось, что он мог играть на фортепьяно, рояль был в доме.

Вопрос: А высокомерия не заметили?

Карцев: Ни в коем случае. Нет, нет, нет. Я был поражен, что какой-то кандидатик [наук]... а он - очень серьезно и с некоторой такой завистью и уважением... Все-таки сам написал 5 или 6 страниц своей рукой. Без машинки. Для начинающего, для мальчика...

Я был в его доме недалеко от Курчатовского института, были его дети, по-моему, еще была его жена - прежняя семья. Дом производил такое солнечное, светлое впечатление. Очень светлое, приподнятое настроение, оптимистическое. Я не заметил никакой тени какой-то печали, разочарования, он выглядел совершенно счастливым человеком".

У Владимира Петровича Карцева сохранилось и вещественное доказательство этого визита - дарственная надпись на экземпляре английского перевода популярной статьи "Симметрия Вселенной":

"В. Карцеву в знак уважения и дружбы от автора. 30/IV 68 А.Сахаров"

Самое интересное здесь - дата. За несколько дней до того Сахаров закончил свои "Размышления": "В последнюю пятницу апреля [26.4.68] я прилетел [с "Объекта"] в Москву на майские праздники, уже имея в портфеле перепечатанную рукопис".

Опять что-то не сходится? Человек на пороге такого серьезного политического шага с пристрастием говорит и пишет о популяризации физики, с явным удовольствием дарит оттиск своей популярной статьи о космологии, перечисляет нерешенные проблемы физики магнетизма?

ФИЗИК-ТЕОРЕТИК И МОРАЛЬНЫЙ ПОЛИТИК

Нет, тут-то как раз все сходится. Просто Андрей Сахаров, какие бы термоядерные штуки он ни придумал и какие бы смелые политические идеи ни выдвигал, был прежде всего физиком-теоретиком. По выражению близко его знавшего коллеги, академика В.Л.Гинзбурга: "Он был сделан из материала, из которого делаются великие физики".

Сохранился рукописный листок Сахарова - "Программа на 16 лет", которую он составил для себя на одном листе в 1966 году. Почему на 16? Быть может, потому что 16 предыдущих лет он провел на Объекте. Или потому что составлял программу 16 числа, - такое было в его манере. И - по той же причине - программа включила в себя 16 тем, начиная с солидной "Фотон + Гравитация" и кончая таинственным "Мегабиттрон".

Особого внимания заслуживает п.14 в этой программе. Похоже, поставив себе цель набрать 16 задач, он задумался в этом месте, поставил вопросительный знак и, вспомнив, как трудно наука поддается планированию, дописал:

"14) "?" Именно это я и буду, наверно, делать".

Он оказался прав, - "именно этим" он и занялся очень скоро, и даже уместил в этот пункт две самые яркие свои теоретические работы.

Во-первых, он придумал объяснение, почему во Вселенной частиц гораздо больше чем античастиц, или, на языке физики, предложив путь к объяснению барионной асимметрии Вселенной. То была самая успешная из его чисто физических идей. Академик Л.Б.Окунь, совершенно не склонный к высокому стилю, считает эту работу Сахарова "одной из самых глубоких и смелых статей XX века".

А по красоте и неожиданности с ней может конкурировать выдвинутый им новый подход к гравитации. В старом всемирном тяготении он увидел проявление ультрамикроскопических свойств вакуума, - упругость самого пространства-времени.

Так что в 1967-68 году судьба подарила Сахарову всплеск творческой активности во всех сферах, начиная с научной. Он это осознавал. В "рукописной беседе" с женой - в годы горьковской ссылки, укрываясь от ушей КГБ - он сказал/написал: "На самом деле, подарок судьбы, что я смог что-то сделать после спецтематики. Никому, кроме Зельдовича и меня, это не удалось. И в США тоже ни Теллер, ни Оппенгеймер, не смогли вернуться к большой науке".

Только реакция советского правительства на социальное творчество Сахарова заставила его сконцентрироваться на этой части своей не писанной жизненной программы гораздо больше, чем он собирался. Он принял это поручение от своей судьбы и стал развивать свою социальную теорию совместно с социальным изобретательством. Право интеллектуальной свободы он поднял до общего понимания прав человека как единственно надежной основы международной и экологической безопасности в ядерный век.

На этом пути от теоретической физики к практическому гуманизму, совершенно практически защищая права человека - права многих конкретных "человеков", он нашел новых друзей и встретил Елену Боннэр, ставшую самым близким ему человеком до конца жизни.

Ей пришлось представлять Андрея Сахарова на Нобелевской церемонии 1975 года, когда советское правительство не пустило его туда.

Нобелевский комитет наградил его Премией Мира, в частности, за "убедительность, с которой Сахаров провозгласил, что нерушимые права человека дают единственный надежный фундамент для подлинного устойчивого международного сотрудничества"

Свою Нобелевскую лекцию Сахаров озаглавил: "Мир, прогресс, права человека". Нобелевскую церемонию он слушал по радио в Вильнюсе, куда приехал на суд над его другом, правозащитником Сергеем Ковалевым.

Впереди были 14 лет наполненной событиями жизни, из которых 7 лет - в горьковской ссылке. Впереди были и последние 7 месяцев жизни в качестве народного депутата первого в советской истории выборного парламента.

Впрочем, это все известно гораздо лучше, чем те обстоятельства, в которых он сделал, быть может, главный политический шаг в своей жизни.

Много позже свою политическую философию Сахаров объяснял таким образом: "Мне кажется, что жизнь по своим причинным связям так сложна, что прагматические критерии часто бесполезны и остаются - моральные", и "Я не профессиональный политик, и, быть может, поэтому меня всегда мучают вопросы целесообразности и конечного результата моих действий. Я склонен думать, что лишь моральные критерии в сочетании с непредвзятостью мысли могут явиться каким-то компасом в этих сложных и противоречивых проблемах".

Здесь "моральные критерии" не предписаны кем-то извне, это просто его внутренний голос - моральная интуиция. В один из тяжелейших моментов его жизни, когда его действия (голодовку) не приняли многие близкие ему правозащитники, он объяснял в письме Лидии Корнеевне Чуковской в декабре 1981 года:

"Видимо мне не удалось ясно выразить и передать даже близким людям наши мотивы и то внутреннее ощущение безусловной правильности, единственности выбранного пути.... если я чувствую себя свободным, то в частности потому, что стараюсь в своих действиях исходить из своей конкретной нравственной оценки и не считаю себя связанным ничем кроме этого. Все это внутреннее...".

Сахаровская "конкретная нравственная оценка" коренится в наследии Российской интеллигенции, даже когда он задавал вопрос: "Неужели наша интеллигенция так измельчала со времен Короленко и Лебедева?"

Однако, что касается силы "внутреннего ощущения безусловной правильности, единственности выбранного пути" и готовности следовать этим путем, в этом есть что-то от его профессии, в которой целеустремленная изобретательность сочеталась с глубинным простодушием.

МИР И ВОЙНА В 1968 ГОДУ, ИЛИ "ТИТАНИК"-68

До сих пор речь шла о событиях, которые заставили Сахарова повернуть свою жизнь в 1968 году. Но удалось ли ему уже тогда как-то повлиять на ход мировых событий? Тщательно документированный ответ на этот вопрос прячется пока где-то в архивах Политбюро. Но красноречива сама хронология событий, прямо связанных с предметом секретного письма Сахарова 1967 года в ЦК и с главной опасностью миру, на которую он открыто указал в "Размышлениях".

В 1966 году Советский Союз начал размещать первые системы противоракетной обороны. Американцы предложили мораторий ПРО в марте 1967 года. В июне во время встречи в верхах в Глассборо они пытались убедить Косыгина, но безуспешно. Первый признак того, что Советское правительство пересмотрело свою позицию, появился в июле 1968 года - после того, как Сахаров "стукнул по столу" своим открытым выступлением. А первое официальное заявление о согласии начать переговоры Советский Союз сделал 20 января 1969. Переговоры начались в ноябре 1969 года и в мае 1972-го привели к подписанию договора SALT I (Strategic Arms Limitation Talks). Важнейшей частью этого договора стало ограничение ПРО.

В какой мере выступление Сахарова стало причиной пересмотра советской позиции по вопросу ПРО? Запросило ли Политбюро из архива секретное письмо Сахарова и пригласило ли оно других экспертов - Харитона и Забабахина - объяснить толком, что собственно они имеют против ПРО? Сахаров попросил ознакомить с его письмом Косыгина и Брежнева, и на письме есть пометка "тов. Брежнев Л.И. - ознакомился". Но понял ли "тов. Брежнев Л.И." непростые доводы академика Сахарова? Или доверился мнению "помощников Генерального секретаря" (роль которых обозначилась официально только при нем), а те доверились своим неизвестным помощникам? Брежнев был признанным советским писателем, но не про него сложена песня "Товарищ Сталин, Вы большой ученый".

Иначе бы, после осознания советским "коллективным руководством", что мораторий ПРО - не уловка американского империализма, а жизненная необходимость, могла бы появиться у Сахарова четвертая геройская звезда - за мужество и отвагу при выполнении своего служебного и гражданского долга. Или Ленинская премия "За укрепление мира между народами". Если своим беспрецедентным обращением к миру Сахаров побудил Политбюро пересмотреть принятые решения, то уже этим он заслужил Нобелевскую премию мира.

Когда в своих "Размышлениях" 1968 года он писал, что человечество оказалось "на краю пропасти", это было гораздо больше, чем метафора не первой свежести. Он, как и его американский коллега Ганс Бете, ясно видел эту пропасть, в которую человечество рухнет, если хотя бы одна сверхдержава поддастся иллюзии противоракетной обороны.

Скептический читатель тут может заподозрить перебор - чрезмерный энтузиазм биографа к своему герою. Биограф мог бы тут начать пересказывать аргументы Сахарова и Бете. Но скептический читатель может и сам ознакомиться с ними (тем более, что статья Бете 1968 года из Scientific American перепечатана в его книге The Road from Los Alamos (American Institute of Physics, 1991). Важно здесь, что эти выдающиеся физики-теоретики были еще и профессиональными разработчиками стратегического оружия и в таком качестве профессионально владели соответствующими знаниями. Даже отлученный от этой профессии, Сахаров оставался профессионалом, глубоко озабоченным ее проблемами планетарного значения. Даже в гуще правозащитной деятельности он внимательно следил за развитием событий в этой области. Это ясно видно из его статьи "Опасность термоядерной войны", написанной в Горьковской ссылке в 1983 году: с какой тщательностью там составляется уравнение стратегического равновесия и обсуждаются "решения" этого уравнения. Об этом же профессионализме говорит выступление Сахарова на Московском форуме "За безъядерный мир, за выживание человечества" всего через несколько недель после возвращения из ссылки.

Тем, кто не готов углубиться в непростую динамику сил стратегического нападения и защиты и кто не чувствует себя вправе судить о конкретных заключениях, сделанных Сахаровым в 1967, 1983 и 1987 годах, можно предложить более простую аналогию. Представим себе, как бы отнеслись в кают-компании "Титаника" к предостережениям какого-нибудь высоколобого теоретика в области айсберговедения за 15 минут до исторического столкновения. Это было просто немыслимо - ни для пассажиров, ни для членов команды. Быть может, дело в том, что физики-теоретики профессионально привыкают мыслить о немыслимом. О движении со скоростью света, о начальном взрыве Вселенной... Как говорил физик-теоретик Лев Ландау, им иногда удается понять даже то, что невозможно себе вообразить.

Итак, если Андрей Сахаров и Ганс Бете были правы в их анализе мировой военно-стратегической ситуации, то в 1968 году человечество незаметно для себя отвернуло от айсберга ядерной войны.

Гансу Бете капиталистическая Америка дала возможность - без особых опасностей для него лично - довести свой анализ до сведения правительства и общества.

Андрей Сахаров жил в стране, где нередко единственной возможностью было закрыть амбразуру своей грудью. Но без такого его поступка, быть может, Генеральный секретарь продолжал бы опираться на прежнее мнение своих помощников, а те - на своих прежних экспертов-противоракетчиков. И лайнер человечества продолжал бы двигаться навстречу ночному айсбергу...


Содержание номера Архив Главная страница