Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Борис КУШНЕР (Питтсбург)

ПАМЯТИ ДРУЗЕЙ

1. 24 марта 1998 года скончалась Ирина Ивановна Воробьёва. Василий Васильевич Малиновский умер 30 июня 1998 года, всего на 3 месяца пережив горячо любимую жену. С их уходом для меня закончилась многолетняя сердечная дружба, которая пережила и эмиграцию моей семьи в 1989 году. Сколько человеческих отношений погибает, когда исчезает возможность непосредственного общения и совершенно разная ежедневная жизнь начинает окружать людей. Увы, я и сам имею весьма печальные подтверждения того, как в подобных ситуациях действует нудная марксистская формула насчёт бытия, определяющего (а у кое-кого и заменяющего) сознание. Наши отношения сохранились в полной мере и продолжались буквально до самых последних дней жизни Ирины Ивановны и Василия Васильевича. Сейчас, когда мир мой опустел, я хочу поделиться хотя бы несколькими картинами из памяти... Трудно сказать, почему именно этими, не другими...

2. Ирину Ивановну я впервые встретил в феврале 1966 года сразу после женитьбы, когда меня впервые представили родственникам моей жены Марины. Конечно, подобные семейные собрания редко начинаются в непринуждённой обстановке. Женитьба наша была довольно скоропостижной, и никто меня до этого вечера в глаза не видел. Но вскоре напряжённость прошла, и всем стало хорошо и весело. Здесь я и увидел Ирину и брата её Андрея Ивановича, теперь академика АМН, а тогда ещё кандидата медицинских наук. Моё воображение сразу же поразила мать Ирины и Андрея Мирра Самойловна Кизильштейн, сестра деда моей жены (Воробьёв - фамилия её мужа, расстрелянного в годы большого террора). Я тогда ещё ничего не знал о её трагической жизни, не знал, что совсем недавно вернулась она из странствия по всем кругам большевистского ада. Захватывала даже сама внешность Мирры Самойловны - седые волосы, огромные горящие глаза, библейские глаза Деборы, её человеческая открытость и жгучий интерес к жизни, которую у неё так долго и подло отнимали. Рядом с Миррой Самойловной сидела её сестра Зинаида Самойловна, в доме которой всё и происходило. Зинаида Самойловна была известным преподавателем музыки, сподвижницей Елены Фабиановны Гнесиной. И у неё была библейская внешность, хотя и более спокойная, чем у сестры, и, как я позже узнал, вполне библейская жизнь. И её семью истребили большевики с присущим им преступным умением. К сожалению, моё знакомство с Зинаидой Самойловной было недолгим - она довольно скоро умерла. А.И., только что вернувшийся из поездки в Кувейт, рассказывал об этой экзотической стране. И я навсегда запомнил его плавную обстоятельную манеру речи, которая и сегодня такая же, как и 30 лет назад. По приглашению Воробьёвых лето 1967 года мы с нашей маленькой дочерью провели на их даче на Николиной Горе, и здесь я узнал всех их ближе. Мы ходили с Ириной за грибами, но мало что находили, ибо ничего не видели вокруг за спорами нашими о марксизме. К моему изумлению Ирина (по крайней мере тогда) вполне таковой принимала. Я же наотрез отверг Маркса с Энгельсом и Co буквально с первого же знакомства. Уже в школе я почувствовал низкий материализм этого "учения", его агрессивную бездуховность, крикливую претензию на доказательность и универсальность. Мои занятия математикой, наукой, приверженной к строгим доказательствам, усугубили ситуацию, я не мог без улыбки воспринимать пассажи, вроде "Маркс (Энгельс, Ленин...) научно доказал...", которыми изобиловали тогдашние учебники единственно верной философии. Сама комбинация "марксистско-ленинское учение" (впоследствии размножившаяся в учение Мичурина, Павлова, Марковникова и т.д., затем и Лысенко) вызывала омерзение, ибо исключала нормальную научную этику. В науке не бывает учений, в ней бывают открытия и теории, никто никого не поучает, и все исследователи в сущности равны перед вызовом Незнаемого. С Миррой Самойловной мы много и обстоятельно разговаривали о сущности и историческом опыте коммунистических концепций, каковые я также начисто отвергал. Она не соглашалась со мною, указывая на красивые идеалистические мотивы, лежащие в основании коммунистических социальных учений. Я же отвечал, что благими намерениями вымощена дорога в ад и что социальные доктрины, не принимающие в расчет базисных инстинктов человека, трагически опасны. Вырождение начальных прекрасных порывов поколения Мирры Самойловны в тираническую систему, не имевшую себе равных в истории, было, по моему убеждению, совершенно неслучайным. Дискуссии эти были для меня не особенно новы, ещё раньше я вёл их со своей бабушкой, которая принадлежала к несколько более старшему, чем Мирра Самойловна, поколению. Все братья и сёстры моей бабушки, происходившие из богатой витебской ортодоксальной еврейской семьи, были так или иначе замешаны в революционной деятельности. Один из братьев был по семейным легендам приговорён к смертной казни, которой удалось избежать только благодаря красноречию знаменитого адвоката Плевако. Брат этот был участником так называемого якутского протеста (это было написано на его могильном камне на Новодевичьем кладбище), впоследствии состоял в обществе политкаторжан (имелись в виду, разумеется, каторжане царских времён - любопытно, как бы выглядело подобное всесоюзное общество жертв большевиков?). Сама бабушка возила конспиративные материалы в Берлин Карлу Либкнехту и Розе Люксембург. В конце концов её арестовали, и она провела год в одиночке. С гордостью вспоминала, что отказывалась принимать передачу от родителей, пока они не приносили продукты для всего этажа тюрьмы. К тому времени я уже кое-что слышал о советских лагерях и потому воспринимал всю эту кафкианскую фантасмагорию с полным изумлением. После одиночки бабушка, к счастью, отошла от всех этих борцов за народное дело и поехала учиться в Европу, где и закончила в 1903 или 1904 году Женевский университет (по романской литературе). Она любила вспоминать, как в Женеве к российским студентам приходили Ленин и Плеханов, какие высоконаучные споры вели они... Гегель, Фейербах... Психологически интересны были рассказы бабушки о деле Веры Засулич. Для её поколения этот ныне полузабытый эпизод бурной истории России 1870-х годов всё ещё представлял непосредственное переживание. Бабушка с возмущением говорила о генерале Трёпове, приказавшем высечь политического заключённого, и с восторгом - о юной девушке, почти гимназистке Засулич, стрелявшей в генерала. Ещё с большим восторгом говорила бабушка о решении суда присяжных, оправдавшем Засулич. Она явно рассматривала это решение как победу высших принципов, как торжество света над тьмою, добра над злом. Позже я читал мемуары знаменитого юриста Кони, который председательствовал на этом процессе и после решения присяжных освободил юную террористку из-под стражи прямо в зале суда. Конечно, он не мог поступить иначе в сложившейся ситуации, но меня всё же поражает, как он, юрист, пишущий много лет спустя после того, как непосредственные эмоции улеглись, не находит слов для квалификации этого поразительного решения, объявившего невиновным человека, сознательно покушавшегося на другую человеческую жизнь. Похоже, и Кони видел здесь победу каких-то высших принципов над низшими (не убий, правопорядок и т.д.). Правда, в случае Кони этим высшим принципом была не революция, а куда более ценная идея суда присяжных и его независимости от исполнительной власти, за которую в те годы Кони самоотверженно боролся. Трудно не видеть преемственности между всеми этими псевдогероями тогдашней романтической революционной поры и современным терроризмом во всём его разнузданном зверстве. Другой стороной медали было разрастание секретной полиции и широкое поощрение её провокаторства. Читая мемуары графа Витте с их описанием фантасмагорической ситуации начала века, когда провокаторы-террористы и просто террористы были неотличимы и порою сами не знали, для чего или для кого они работают, трудно освободиться от впечатления, что светлое чекистское будущее России было уже тогда хорошо подготовлено. Мне почему-то вспоминается здесь фантасмагорический момент советской пропагандистской реальности с классическим случаем "раздвоения личности". Видный американский физик и химик Pauling клеймился на химической дискуссии в Академии наук СССР в начале 50-х годов, как буржуазный реакционер, протаскивавший контрреволюционную квантовую модель молекулы водорода, игнорируя в то же время единственно верную теорию русского химика (давно к этому времени умершего) Марковникова. Примерно тогда же этот же Pauling преподносился широкой публике, как прогрессивный учёный, борец за мир и т.д. В одном случае его именовали Полингом, в другом - Паулингом.

3. Удивительным образом ни в моих спорах с бабушкой, ни в спорах с Миррой Самойловной я не ощущал разницы в возрасте. Обе были поразительно молоды в своих эмоциях, в интересе к жизни... Особенно поразительно это было в случае Мирры Самойловны, прошедшей такие испытания, которые даже и не снились Данте. Достаточно сказать, что уже в пору полного материального благополучия она всё ещё не могла выбросить даже совершенно зачерствевшей и к употреблению непригодной хлебной корки. Помню, как однажды Мирра Самойловна позвонила мне и попросила приехать. Голос её был таинственен, и она явно не хотела входить в детали. Меня ожидала невообразимыми способами где-то добытая книга Троцкого, его Mein Kampf, кстати и называвшаяся "История моей борьбы" или что-то вроде этого. Я провёл целый день, читая этот редкостный документ. Недавно мне довелось перечитать его в более спокойной обстановке. Нельзя не отметить, что у Троцкого имеется перо, несомненный писательский талант, ясно ощущаемый, когда он пишет о своём детстве. К сожалению, эти интересные страницы быстро сменяются пропагандистской дизентерией, от которой и тогда, и сейчас меня попросту тошнило. Трудно не испытывать омерзения, думая об этом демагоге и преступнике, о загубленных им человеческих жизнях. Кстати, уже в США прочёл я о жизненной Одиссее известного логика и историка математики Ван Хыенорта, в молодости работавшего секретарём-телохранителем Троцкого и в конце концов всё же принявшего смерть через Троцкого совершенно в духе князя Олега ("Песнь о вещем Олеге"). Но это уже совершенно иная история.

Должен сказать, что в конце 70-х годов мои польские друзья щедро снабжали меня карманными изданиями Библии, которые я раздавал людям, заслуживавшим доверия. Это было не вполне безопасно. Большевистская Змея всё ещё шипела, хотя яду у неё поубавилось и "секира фараона" (выражение И.Бродского) скорее напоминала кнут. Несколько лет назад мой брат прислал мне копию журнальной российской публикации, из которой я узнал, что моё имя фигурировало в секретном докладе Ильичёва Хрущёву о политических брожениях на мехмате МГУ в 63-64 гг. Я почему-то удостоился (совершенно незаслуженно) чести считаться одним из смутьянов. В те годы мне вся эта история так и не была известна, некоторым эхом был отказ оставить меня на мехмате после окончания аспирантуры в 1967 году. А.А.Марков в частной беседе сказал тогда, что "это из-за вашего участия в деле Лейкина". Академик А.А.Дородницын, директор Вычислительного центра АН СССР, тоже упоминал эту историю, но всё же по просьбе А.А.Маркова взял меня на работу в свой институт, и я благополучно проработал там до самой эмиграции в 1989 году. Стоит ли говорить, что бы сталось со мною, случись всё, скажем, в 1937 или в 1948 году? Возвращаясь к Библии, я гордился тем, что ряд моих друзей получил первые свои Библии от меня, и особенно я был рад, когда незадолго до своей смерти Мирра Самойловна попросила меня достать Библию для неё. Удивительным она была человеком, светлым, честным, благородным. Мир ей.

4. Первая наша встреча с Василием Васильевичем относится, если память мне не изменяет, к концу 70-х годов. Мы узнали, что Ирина Ивановна вышла замуж за историка из Калинина. И вот вскоре последовало приглашение на семейный вечер, на их квартиру на бульваре Райниса (впоследствии, после смерти Мирры Самойловны, они переехали в её квартиру на Фрунзенском Валу). Не скрою, что ехал я на эту встречу с некоторой настороженностью. В.В. преподавал историю КПСС, насколько я знал, чувства же мои к "уму, чести и совести" эпохи я, надеюсь, вполне ясны из сказанного выше. Не знал я, не предвидел, не чувствовал, насколько реальность сложнее всех схем и какой светлый, необыкновенный человек вошёл в мою жизнь в тот вечер. Раздеваясь в передней, я услышал из кухни окончание реплики Андрея Ивановича: "...да и кто же ответит за евреев?" "Я отвечу!" - немедленно вмешался я. И с порога началась наша фирменная дискуссия, шарф так и остался на шее... Дискуссии наши с А.И. случались почти на любом семейном собрании, страсти кипели, А.И. даже терял свою обычную степенность, оба мы говорили так быстро, что никто и слова вставить не мог... Так было и в этот вечер... Мирра Самойловна возвышалась над происходившим, как библейский патриарх. Она с видимым удовольствием слушала обе стороны, возможно, проверяя какие-то собственные мысли и сомнения... Мне казалось, что она скорее на моей стороне, но, наверное, у А.И. было иное мнение. Подобные дискуссии у меня бывали и с Ириной Ивановной. А.И. и И.И. выступали с позиций русских интеллигентов, мои же отношения с мачехой-Россией были сложнее (соответствуя, в общем, фольклорным русским же образцам), а национальные мои чувства во многом были для них (и не только для них) неожиданны и невероятны. Иногда они (и опять-таки отнюдь не только они) попросту отказывались верить, например, в то, что пастух Моисей мне ближе и дороже, чем русский дворянин Евгений Онегин. Кстати, Шекспир мне неизмеримо интереснее Пушкина, а Диккенс - Гоголя. Мне кажется, что уже после нашей эмиграции И.И. и В.В. стали понимать меня лучше, и даже довольно (может быть, и слишком) резкие мои "антироссийские" стихи не вызывали у них особого протеста, так как они не разделяли, но понимали мои чувства. Должен признать, что подобные споры на национальные темы мне приходилось часто вести и со многими другими друзьями и знакомыми. Много раз встречал я и евреев, не ведавших родства. Знаменитая формула "Да что же во мне еврейского..." отнюдь не выдумка пропагандистов. Это симптом весьма специфической, веками угнетения выработанной еврейской национальной болезни. Ничего подобного, скажем, у армян или у грузин я никогда не встречал. Вспоминается далёкий вечер (в 1980 году) с друзьями в Варшаве, когда один из гостей, еврей, вдруг довольно бестактно спросил меня: "А что это значит - чувствовать себя евреем? Научите меня..." "Если Вы не умеете любить свою Мать, вряд ли я смогу научить Вас этому", - был мой ответ. В те годы этот человек увлекался польскими делами, "Солидарностью", развивавшейся революцией... Когда я последний раз о нём слышал, он уже был раввином. Довольно часто мои оппоненты, защищая вроде бы общечеловеческие ценности против моего "узкого национализма", обнаруживали несомненные признаки великодержавного русского мышления, подсознательного пренебрежения к своеобразию и культурным ценностям малых наций. Совсем недавно я столкнулся с ярким образчиком подобного умонастроения в интервью, которое дал Е.Б.Пастернак журналу "Вестник" (#13, 1998). Отвечая на довольно неудобный вопрос об отношении своего отца к еврейскому народу, Е.Б.Пастернак сказал: "Мой отец, никогда не отрекавшийся от народа, к которому принадлежал, всю жизнь преодолевал племенную узость. Преодолевал настолько, что с полным правом считал себя русским писателем". Само собой разумелось, что уж русский-то писатель, в отличие от какого-то там еврейского, никак не может страдать пороком "племенной узости..."

Предметом наших споров с А.И. бывали также и политические, и философские проблемы. Насколько я помню, А.И. отнюдь не разделял моего отвращения к марксизму. Были столкновения и из-за Ленина, которого я суммарно считал преступником. "Ленин, - говорил, прищурившись, А.И., - был ре-во-лю-ци-о-нером; это надо понимать". Я отвечал: "Ну, конечно, революцьонный держите шаг, неугомонный не дремлет враг. Ленин не родился ре-во-лю-ци-о-нером, у него был выбор, он вполне мог стать порядочным человеком". Разумеется, у А.И. был ответ на этот аргумент, у меня был ответ на его аргумент и т. д. и т.п. Должен сказать, что В.В. тоже не разделял моего резко отрицательного отношения к отцу русской революции. Его не убеждали даже опубликованные в полном собрании сочинений записки Ленина насчёт расстрела (без суда и следствия!) такого-то и такого-то количества проституток, взятия и расстрела заложников, постановки (!) показательных процессов... И ведь Ленин, имевший юридическое образование, вполне осведомленный о habeas corpus и прочих буржуазных штуках, использовавший таковые в своих легальных сражениях с царской юридической машиной, прекрасно ведал, что творил!

Интересно, что бурные споры с А.И. совершенно не омрачали наших теплых отношений, что я отношу прежде всего за счёт исключительных человеческих качеств А.И. Его благородство, его готовность помочь людям в беде, его внутренняя интеллигентность, необыкновенная приверженность миссии врача, профессиональная цельность, всё это - выше всяких слов. И как проявились его профессиональные и человеческие качества в трагические последние месяцы жизни И.И. и В.В.! Что же касается знакомства с В.В., то оно в тот вечер - увы - практически не состоялось. Даже, кажется, и до формального представления дело не дошло, поскольку спор наш с А.И. продолжался и на лестнице, и на улице...

Наша дружба с В.В. была впереди, и началась она в начале 80-х годов, когда они с женой переехали на Фрунзенский Вал. Быстро выяснилось, что у нас много общих интересов - в музыке, фотографии, звукозаписи, а главное, страстная любовь ко всевозможной относящейся сюда аппаратуре. У В.В. было удивительно свежее, просто мальчишеское восприятие этих вещей. Мы наперегонки обзаводились чудесами оптики и электроники и с жаром обсуждали фокусные расстояния объективов, колонки, вроде S-35, воспроизводимые полосы частот, ватты мощности и т.д. В мае этого (1998) года, благодаря любезности наших друзей Нины и Толи Примак, ехавших в Москву, нам удалось послать В.В. маленький плеер для проигрывания магнитофонных кассет. В одном из самых своих последних писем (7 мая 1998 г.) В.В. сообщал: "Плеер доставил мне большое удовольствие, вчера "игрался" с ним весь вечер после ухода гостей (Нина и Толя. - Б.К.)... Меня особенно заинтриговал цифровой приёмник. Только я ещё не освоился с памятью, но кто-нибудь переведёт... слушал свою запись концерта для ф-но с орк. Шумана (Рихтер и Лондонский филармонический орк.) - впечатление грандиозное не только от музыки, но именно от звучания. Полное ощущение присутствия". И это пишет смертельно больной, страдающий человек, для которого, кажется, кроме отчаяния, ничего в жизни уже не осталось!

Как известно, любая советская аппаратура, содержавшая движущие части, неизменно не выдерживала гарантийного срока. Аппаратура без движущихся частей иногда его выдерживала, и тогда было ощущение, что выиграл в лотерею. По существу, с распаковкой аппарата начинался процесс доводки, который время от времени заканчивался... на кладбище. Я имею ввиду кладбища бытовой техники, куда сдавали безнадёжную аппаратуру. Фантастические картины можно было видеть в этих подвалах - горы цветных телевизоров, гирлянды микрофонов, штабели проигрывателей, магнитофонов и т.д. Короче говоря, в один прекрасный день В.В., не без моего влияния, приобрёл "Вегу-108", очередное чудо для проигрывания грампластинок. Мы привезли это внушительное сооружение из магазина, распаковали и... Верди наполнил комнаты, кухню, даже, кажется, и лестничную площадку. Но на третий или четвёртый день В.В. позвонил мне, и по упавшему его голосу я понял, что случилось неотвратимое, хотя, возможно, и поправимое. "Вега" сломалась! Я немедленно выехал на помощь. Мы завернули сверкавший лаком онемевший ящик в розовое байковое одеяло, В.В. как-то хитро увязал всё это в тюк, и мы поехали на двух троллейбусах в "больницу" на Садово-Каретной. Обстановка, персонажи советских гарантийных мастерских, происходившие там разговоры с мастерами и посетителями, часами сидевшими в приёмных, особая тема. К сожалению, я так и не написал роман или повесть "Гарантийный ремонт", о чём тогда всерьёз подумывал. В момент моего отъезда у меня дома было несколько действующих магнитофонов, фотоаппаратов и т.д. - всё советского производства и всё неоднократно бывало в ремонте, так что тема была мне знакома хорошо. Помню наше радостное обратное путешествие через 10 дней с Садово-Каретной с драгоценной ношей и через несколько дней в телефоне снова упавший голос В.В. Борьба за жизнь "Веги" сблизила нас. Несмотря на 20-летнюю разницу в возрасте возникла дружба, к которой присоединилась и И.И., с изумлением, не лишённым почтительности, наблюдавшая за нашими маневрами вокруг гарантийных мастерских. Мы все очень любили классическую музыку, и в то время я начал делать на громоздком катушечном магнитофоне довольно сносные стереозаписи с пластинок моей обширной коллекции. Как радовался В.В. записи Реквиема Верди с Бернстайном! И сейчас помню его комплимент: "На письменном столе у тебя жуткий беспорядок, но записи твои организованы потрясающе точно, просто профессионально..."

Дом И.И. и В.В. был открытым, щедрым и гостеприимным... Среди угощений были уникальные вещи: например, фирменные пирожки Ирины Ивановны или вино, привезённое из Пицунды, где И.И. и В.В. отдыхали каждое лето (я любил их встречать на Курском вокзале, когда они возвращались, - было что-то праздничное и в самом поезде, и даже в сером, не особенно чистом купе; видимо, атмосферу праздника создавали их улыбки, посвежевшие лица...). За столом обсуждались всевозможные локальные и мировые проблемы, читались стихи, чаще всего ходившие в списках, довольно часто читал свои стихи и фронтовую поэму Миша Белкинд, живущий сейчас в Израиле. Часто показывались слайды, снятые в командировках и путешествиях. Запомнились, например, слайды из командировки Ирины Ивановны в Туву. Ирина Ивановна была выдающимся врачом-фтизиатром, всецело преданным своей профессии и своим пациентам. Такова уж традиция в этой семье. Вот и моя жена, окончив мехмат МГУ и защитив диссертацию по гидродинамике, в конце концов работает в Питтсбургском университете, на стыке математики и медицины, являясь директором лаборатории гемореологии и возглавляя проект по созданию искусственной крови.

И.И. и В.В. ценили и любили шутки, у них было великолепное чувство юмора, в той его не слишком часто встречающейся разновидности, когда юмор применяется с радостью и удовольствием и к самому себе. Например, однажды мы отправились с В.В. чинить одну из его пишущих машинок. В мастерской нас буквально ослепила молодая приёмщица в невероятно красных брюках. Сдавая машинку в ремонт, мы не теряли времени даром, и в конце концов Катенька заверила нас, что отдаст машинку лучшему мастеру и сама проследит, чтобы всё было в порядке. С тех пор мы с В.В. неоднократно пререкались на вечно живую тему: на кого же собственно обратили внимание "красные брюки". И.И. весьма правдоподобно возмущалась: "Вася, да как же тебе не стыдно на старости лет?!" "На какой это, собственно, старости лет?"

5. Особенно запомнились мне традиционные встречи в память Мирры Самойловны. В доме И.И. и В.В. собирались друзья Мирры Самойловны по Гулагу. Женщины, прошедшие все круги Ада и вернувшиеся на Землю. Поразительны были их рассказы. Например, одна из них, в далёком прошлом анархистка, вспоминала, как в 1921 году её вместе с другими анархистами выпустили под честное слово из тюрьмы на похороны князя Кропоткина. Ленин попросил об этом Дзержинского, поскольку дочь Кропоткина заявила, что в противном случае не даст большевикам похоронить отца. Я с изумлением наблюдал в этих женщинах то, что ещё раньше поражало меня в Мирре Самойловне: волю и интерес к жизни, не сломленную немыслимыми испытаниями, открытость любой радости, внутреннюю молодость. Помню, опоздав однажды на такую встречу, я застал за столом довольно напряжённое молчание. Как потом выяснилось, между гостьями был острый спор, и они были недовольны друг другом. Я принялся за вино, попросил у И.И. мороженое, стал угощать своих соседок, ухаживать за ними. Глаза их загорелись, мы стали шутить, смеяться, даже какие-то зарницы ревности стали вспыхивать. Всё вернулось на круги свои. Об одной из участниц этих встреч, Павочке (Паулине Степановне Самойловой-Мясниковой) В.В. написал чудесную новеллу, опубликованную в "Вестнике" (#1, 1997).

6. Наш отъезд И.И. и В.В. тяжело переживали. Для них Россия была единственным местом на Земле, Родиной. Мы эти чувства не разделяли и не видели будущего своего и детей на российской земле. С эмиграцией начался ещё один этап нашей дружбы, пожалуй самый сердечный. Наше путешествие в США проходило через Италию, где эмигранты задерживались на несколько месяцев для оформления документов. В один прекрасный день в нашу дверь в Ладисполе позвонили. Я открыл и онемел от изумления: передо мною стояла Мила Нейгауз! После первых восклицаний выяснилось, что она гостила в Риме у одного из учеников своего отца и приехала навестить нас и передать посылку от И.И. и В.В. Как тепло стало на душе от писем и нескольких банок консервов... А в России уже было не так и просто с продуктами... Мне всегда хотелось следовать принципу "друг моего друга - мой друг...". Как же легко и приятно было это в случае Милы... Мы много бродили по Риму, и я даже поиграл на большом Стейнвее, что Мила перенесла с редкостным самообладанием...

Уезжая, я оставил И.И. и В.В. самиздатский сборник моих стихов, составленный и набранный на тогдашних советских примитивных компьютерах Верой Свечинской (к несчастью, уже покойной). До этого И.И. и В.В. практически ничего об этой стороне моей жизни не знали. Стихи мои пришлись им настолько по душе, что В.В. предложил составить и издать книгу. Он и сделал это вместе с женой. Книга "Стихи и переводы", посвящённая мною памяти Мирры Самойловны, вышла в Москве в 1993 году. Трудно найти подходящие слова, чтобы выразить мою благодарность И.И. и В.В., выполнившим огромную работу по отбору стихов и составлению книги. Я сам практически не мог участвовать в работе из-за медленности коммуникаций, но теперь, пожалуй, и рад этому: у меня бы наверняка получилось много хуже.

Примерно в 1994 году В.В. написал нам, что купил простой компьютер-приставку (кажется, это был даже ещё 8086 процессор), а И.И. в своей части письма "жаловалась", что В.В. невозможно оторвать от компьютера. Вскоре с оказией я получил дискету с начальными частями воспоминаний В.В. Военные годы были представлены в этих главах в совершенно необычном ракурсе. Речь шла о госпиталях Великой Отечественно войны. В них В.В. провёл более двух лет. До этого момента я не был знаком с произведениями В.В. и был поражён точностью его интонации, меткостью наблюдений, тем, как живые люди возникали под его пером. Отрывки из этих глав были напечатаны в "Вестнике". Так началось сотрудничество В.В. с этим изданием, в котором, начиная с 1995 года было опубликовано пять произведений В.В. О последней публикации В.В. узнал за считанные дни до кончины... Темы этих публикаций были разнообразны: две статьи о войне, уже упоминавшаяся статья о Павочке, статья о Чернобыле и книге о Чернобыле, написанной А.И.Воробьёвым и его сыном Павлом Воробьёвым, портретная зарисовка Шукшина (несколько иная редакция этой статьи опубликована в журнале "Октябрь"). К этому я могу добавить чудесную новеллу об архангельском художнике и сказочнике Степане Писахове, опубликованную в альманахе "Белый пароход" Письменная интонация В.В. удивительно напоминает его живую речь: так и слышен его голос, неожиданно высокий и мягкий, чистейший русский язык, с особым уникальным распевом, вижу как В.В. ходит по комнате, рассказывая эти удивительные истории своей жизни...

7. Последние несколько лет жизни И.И. и В.В. прошли в борьбе со смертельными мучительными болезнями. И здесь в полной мере проявились их мужество и воля к жизни. Когда-то, ещё в 1967 году, на Николиной Горе И.И. рассказывала мне, что первый её муж, умирая от тяжёлой болезни, говорил: "Не надо делать события из своей смерти". С каким достоинством уходили из жизни И.И. и В.В... Поразительны их письма последнего периода болезни, звучавшие так молодо. Никаких жалоб: творческие планы, книга В.В., книга и статьи И.И. В одном из писем последнего года В.В. писал, что модернизировал свой компьютер до процессора 486. На Пентиум денег не хватило, "да и зачем мне Пентиум?" - писал В.В.Я вспомнил, как за несколько лет до того В.В. говорил, что ему вполне хватит простейшего компьютера-приставки. Я-то хорошо знал, что не хватит. И Пентиум бы появился, поживи В.В. ещё немного... Почти весь последний год своей жизни И.И. и В.В. провели в больнице. Связь с ними удавалось поддерживать благодаря нашему московскому другу Виктору Жуку, который навещал их до последних дней, стал одним из самых близких людей. "Пришёл в палату и увидел рабочий кабинет. В.В. сидит за компьютером и редактирует работу И.И", - писал Витя за месяц до смерти И.И. Не могу и представить себе, что пережил В.В., оставшись один... Его слова в письме: "Сегодня умерла моя Ира..." обожгли меня... Ведь их жизнь была исключительным, редкостным примером соединения душ, просто созданных друг для друга... Никто не сможет сказать об этом лучше, чем сам В.В.(письмо к нам от 7 мая 1998 года): "...И ещё никто не знал, какой это надёжный был человек. Она всё время говорила, что я - её лучшая половина, и говорила это искренне, но на самом деле лучшей половиной по всем человеческим параметрам была она. Особенно по доброте и надёжности. Впрочем, мы уже давно ничего не делили между собой. Всё вместе. Буквально всё. Я даже угадывал её невысказанные мысли".

Ирина "работала буквально до последнего дня, и я постараюсь сделать то же", - писал мне В.В. 11 апреля 1998 года. И он работал до самого последнего дня, редактировал книгу и последнюю статью И.И., закончил книгу воспоминаний и даже пытался опубликовать в России подборку моих стихов, написав небольшую критическую рецензию о них. Нет никаких сомнений в том, что книга В.В., которую он посвятил жене, представляет огромный интерес. Будем надеяться на скорый её выход в свет. Сейчас, когда они ушли, можно все-таки сказать, что жизнь они прожили, несмотря на всё, счастливую. Прежде всего тем, что встретились, нашли друг друга. Тем, что сохранили душевную молодость до самого конца, тем, что так много хорошего успели совершить, тем, что к ним, как к свету, тянулись люди, тем, что дом их был полон друзей, не покинувших их в беде...

Они были счастливы и тем, что в самый трудный период жизни их окружал заботой и вниманием в больнице медицинский персонал, был рядом Андрей Иванович. Особенно тепло отзывались они оба о медсестре Людмиле Гургеновне, самоотверженно ухаживавшей за ними.

За всю мою жизнь у меня было только два случая длительных дружеских отношений, при которых не только меня не обижали намеренно, в минуту раздражения, но я даже и не "натыкался на углы" при приближении к другому человеческому миру, не испытывал никакой психологической несовместимости. В одном случае такое общение прекратилось с эмиграцией. Другой случай - И.И. и В.В. с их необыкновенной внутренней интеллигентностью и теплотой.

Ирина Ивановна и Василий Васильевич были настоящими русскими интеллигентами в самом подлинном и высоком смысле этого слова. Людьми, которыми может и должна гордиться Россия.

ПАМЯТИ ИРИНЫ ВОРОБЬЁВОЙ

И неба бесконечная печаль,
И чёрной точкой птица в поднебесье,
И жизнь, что потеряла равновесье, -
Всему итог  последнее безвестье,
Бездонная, синеющая даль.

И тёплый ветер  нежный призрак лета -
Касается, как женская рука,
Горящих век. И Времени река
Уносит прочь секунды и века -
Куда, зачем? Творец не даст ответа.

И надо улыбаться изпод слёз -
Что делать, ведь кругом  живые люди...
И катит день в своём привычном гуде,
Но нет Её. И никогда не будет.
.......................................
Ты снова, Отче, чашей не обнёс.


ПАМЯТИ В.В.МАЛИНОВСКОГО

Склониться над Твоей могилой,
Прижаться к камню головой,
И всей Души последней силой
Услышать снова голос Твой.

И снова рухнуть в нашу память -
Стихи и споры, чтенье вслух...
Пусть смертны мы, пусть плоти таять,
Но тем к бессмертью ближе Дух.

Пусть я навек тоскою болен,
Но мир Тебе, Душа из Душ,
Писатель, Человек и Воин,
И бесконечно верный муж.


Содержание номера Архив Главная страница