Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

НАВСЕГДА НЕ РАСПРОСТИТЬСЯ...

Жила когда-то в Одессе девочка. Цвели акации, затопляя город своим сладким запахом, плескались о берега Большого фонтана волны Черного моря, жарилась на сковороде аппетитная скумбрия. В атмосфере любви и тепла родительского дома росла со своей сестренкой-близняшкой веселая, добрая, общительная девочка.

А в это время в Москве, на Большой Серпуховке, жил мальчик. Гонял со своими сверстниками в футбол, падал, в кровь обдирая коленки. Вокруг шумел столичный город с людными улицами и площадями, звоном трамваев, ревом фабричных труб по утрам. Набегавшись, он садился с книжкой Жюля Верна или Марка Твена. Мать, задумчивая, погруженная в свой мир художница, стояла у мольберта. На ее картинах полыхали осенним багрянцем подмосковные леса, текли тихие речки, заросшие у берегов желтыми кувшинками, и розовые пионы осыпали лепестки у покосившихся палисадников старых дач.

Живут люди в разных городах и не подозревают, что Бог и судьба уже уготовили пересечение их дорог.

А их миры были совсем, совсем разными. Ее отец в молодости несколько лет жил в Палестине, потом вернулся обратно в Одессу, создал там музей еврейской культуры имени Менделе Мойхем-Сфорима и стал его директором. В двадцатые годы еще возможно было такое в стране Советов. При музее располагалась и их квартира.

Когда родились девочки-близнецы, он дал им красивые имена древней Иудеи, звучащие здесь далекой восточной музыкой. Элила и Ноэми. Они родились в сентябре, и ее имя Элила было связано с этим месяцем. Элул - это месяц в древнееврейском календаре, приходящийся примерно на сентябрь. Эти две быстрые черноглазые девчонки были как живые экспонаты в том музее со свитками Торы, мезузами, менорами.

А он был из интеллигентной московской семьи, принадлежащей к старинному дворянскому роду. Но дворянство приходилось скрывать, за него можно было поплатиться благополучием, угодить в Сибирь, на Соловки. Портрет дедушки, царского полковника, со всеми регалиями тех времен хранился в шкафу. Игорь частенько натыкался на него и подолгу рассматривал красивое, несколько надменное лицо.

Ему нравилась девочка во дворе - белокурая, с кукольным розовым лицом. Но он даже не вспомнит эту медлительную в движениях юную славянку, когда встретит девушку с нездешним звучным именем Элила - быструю, порывистую.

Другие миры - как они загадочны и притягательны для нас в юности. Да и в зрелые годы, впрочем, тоже.

Отец Элилы и Ноэми внезапно умер, когда им было всего по девять. Вскоре закрыли и музей, как закрывали повсюду еврейские школы, факультеты институтов, газеты, журналы, театры. Сталинская гильотина работала вовсю. Мать говорила: хорошо, что отец этого уже не видел и не страдал по поводу гибели своего любимого детища - музея.

А в нём были экспонаты уникальные: картины Шагала, которые тот подарил музею, вековые свитки Торы, одежды раввинов, привезенные отцом из Палестины, ритуальные серебряные предметы. Все это было брошено в подвал, а позже разворовано, растащено.

Елила. 1944 год. Фронт.

Жизнь поворачивалась к их осиротевшей семье своей суровой стороной. А там грянула война. Девочкам было в ту пору по пятнадцать. Потянулись из южных городов беженцы. Отправились и они через всю Россию дальше, в неведомый Узбекистан. Их направили в город Маргелан, что в Ферганской долине. Жили, как все эвакуированные, бедно, скудно. Им было уже не до учебы. О школе пришлось забыть. Надо было зарабатывать на жизнь - матери было не прокормить их. Ноэми пошла на "шелкомоталку" - так называли здесь шелкомотальную фабрику. Теперь, кстати, это крупнейший в Средней Азии шелкоткацкий комбинат. Элиле мотать нити, хоть и шелковые, не захотелось. Она поступила на курсы медсестер, окончила их и стала работать в госпитале. Сюда, в глубокий тыл, направляли тяжело раненых, которых вначале подлечивали в прифронтовых госпиталях.

Оказалось, что она прирожденная сестра милосердия. Вокруг были не просто больные, а ребята, побывавшие в страшных боях, с тяжелыми ранениями, увечьями, иные в двадцать лет ставшие инвалидами на всю жизнь. С ними было очень тяжело. Злые, раздраженные, еще не привыкшие к своему положению неполноценных, ущербных людей, они кричали на весь госпитальный персонал, бросали в лицо ругательства. Надо было лечить не только раны, но и смягчать, насколько это в их силах, боль нравственную, душевную.

Когда с кем-то не могли справиться, всегда звали Элилу - Лелю. Она умела подойти к любому, напоить, накормить, подать лекарство, сделать перевязку. И раненые почему-то утихали. Ей казалось, что она все делала так же, как другие сестры, но, видимо, что-то было в ее ловких руках, улыбчивом лице такое, что дано не всякому.

Осенью сорок третьего их госпиталь отправлялся на фронт. Ей надо было решать: ехать или оставаться в тылу, с матерью и сестрой. Конечно, она, вольнонаемная, спокойно могла не уезжать, не рисковать жизнью. Мать плакала, уговаривала не покидать ее - ведь Элиле всего-то только что исполнилось восемнадцать лет. Но она поехала к фронту, навстречу своей судьбе, своей первой любви.

Это был санитарный поезд, похожий на тот, что так ярко описала Вера Панова в повести "Спутники". И вот она, по сути еще совсем девчонка, отправилась со своими спутниками-врачами, сестрами, санитарками к фронту, который тогда, после мучительных отступлений, уже победно двигался на Запад. Двигался с тяжелыми боями, большими потерями. Так что работа их, лекарей, была нескончаемой.

Ехали в теплушках. Уже начались осенние холода. Поезд шел мимо разрушенных бомбежками станций, городов, поселков, деревень. Вдруг радостная весть: наши освободили Киев! Она, одесситка, еще не знала, что ей придется прожить потом в этом прекрасном городе много лет. Там она будет учиться в мединституте, работать врачом. Там она выйдет замуж и вырастит свою дочь...

А сейчас они двигались по военным дорогам, пока не остановились в Прилуках. Всю зиму трудились там, в стационарном госпитале. Потом их передвинули в Житомир.

Здесь, в пригородном поселке Гуйва, и произошла их встреча. Нет, он не был раненым, не находился под ее опекой, как можно предположить. Его часть готовилась здесь к отправке на фронт.

Женщина на войне - явление экстраординарное. В тяжких полевых условиях несла она службу наравне с мужчинами, бок о бок с ними. Рядом ходила смерть. Сегодня пал один, завтра другой, послезавтра - целая рота. Отсчет времени шел не на годы, не на месяцы, а иной раз - на часы, минуты, секунды. Я помню, как после войны бывших фронтовичек называли презрительно - ППЖ. А разве люди, не нюхавшие пороху, имели право судить их, прошедших через ад? Да, было всякое: и настоящая любовь, и высокие чувства, и мимолетные встречи. А порой девушки просто становились добычей озверевших от долгого одиночества, от постоянного присутствия смерти мужчин.

Как же трудно было на фронте девчонкам, только что выскочившим из-под теплого материнского крыла! После уютного родного дома - сырые окопы, блиндажи, землянки, санитарные поезда, госпитали. И скороспелая фронтовая любовь кружила их иной раз в своем вихре, и казалось, что это якорь спасения, когда все держится на самом краешке. А часто это и был тот самый якорь.

Воспитанная в строгих семейных традициях Леля страшилась военных романов, которые вокруг нее быстро вспыхивали и также быстро порой гасли. За ней, молоденькой, хорошенькой, живой, конечно, ухаживали и немалые чины, но она только отшучивалась и ускользала. В госпитале ее считали недотрогой.

Игорь. 1944 год. Житомир.

И вдруг она встретила младшего лейтенанта, парня из Москвы. Игорь был непохож на остальных, тех, кого она знала. Интеллигентный, начитанный, деликатный. Юноша из хорошей московской семьи. Такие тоже шли на войну. Один мимолетный разговор, второй, уже более продолжительный. Его глаза цвета васильков смотрели серьезно и вместе с тем доверчиво.

Стояла весна сорок четвертого. Был месяц май. Остался ровно год до окончания войны. Год, отпущенный им для любви. Они с трудом урывали время для встреч. Она - от своих госпитальных дежурств, он - от своих артиллерийских занятий. Пышно, кажется как никогда, цвела сирень, умытая легкими весенними дождями. Пели птицы, хлопочущие над своими гнездами. И пели сердца этих двоих, полные надежд на будущее, несмотря на грохочущую рядом войну. Ведь молодая любовь не знает страха и сомнений. Все перед ней сияет в ярких, лучезарных тонах.

Пусть об этой любви расскажут его письма. Вот она лежит передо мной, пачка старых, пожелтевших от времени писем. Им уже 54 года. Иссохшие, потертые листочки с уже трудноразличимыми во многих местах словами. Вместе с Элилой, их адресатом, они проделали длинный путь с Украины в американский город Балтимор. И вот теперь, с ее разрешения, я осторожно перебираю их, вчитываюсь в строки, полные такой искренности, такого сердечного трепета, тепла и свежести, что кажется - будто написаны они только вчера.

Я прикасаюсь к чужой судьбе и мысленно прошу прощения у московского мальчика Игоря. Впрочем, она настолько типичная, эта судьба, что ее можно назвать родной. Ведь воевали-то мои сверстники, такие светлые, еще наивные, любящие жизнь и уже готовые к тому, чтобы принести ее в жертву Родине в самый трудный, трагический и высокий ее час.

Осенью Леля со своим госпиталем двинулась дальше. А его часть еще оставалась там, под Житомиром. Они разлучились. И пошли к ней письма. Давайте почитаем их.

* * *

Житомир. 5.09.44.

Еще не успела ты уехать, моя дорогая Эль, а я уже пишу тебе. Письмо ведь тоже разговор, общение, и этим хочется уменьшить боль. Как мне тяжело! Вчера пришел, заперся в своей комнате на ключ и до ночи не выходил, боялся, что будут говорить насчет расставанья и т.д. А я не выдержал бы. Любимая моя, мы должны встретиться! Не может быть иначе. Дождаться встречи - теперь это главное для меня. Помнишь, я читал тебе Брауна?

Все врозь: дома, дороги, руки...
Нет, даже рук не дотянуть.
Сквозь ночи долгие разлуки
Дожить до встречи как-нибудь.
Что встреча? Горькое мгновенье,
Невозвратимое никак.
Пройдет - и снова стихнут птицы,
И снова тучи скроют высь.
А навсегда не распроститься.
А до конца не разойтись...

...C минуты твоего отъезда ты все время стоишь у меня перед глазами - такой, какой ты была там, на шоссе, около машины. Петя передал мне твой последний поцелуй. Жаль, что ты не захотела дать мне его лично. Знаешь, когда я думаю о том, что мы, может быть, никогда не встретимся, мне хочется плакать... Но нет, этого не может быть. Если мы оба будем очень сильно желать этой встречи, стремиться к ней всем сердцем, - тогда мы обязательно встретимся. Ведь говорят же, что любовь сильнее смерти.


8.09.44.

...Узнал только что, моя дорогая, что ваши девушки уезжают завтра в 15.00. Сегодня я оперативный дежурный по штабу бригады и всю ночь могу писать. Поздравляю тебя, моя родная девочка, с днем рождения, желаю всего самого хорошего и мысленно крепко целую. Я еще ничего не получил от тебя, но рассчитываю, что первое письмо придет завтра-послезавтра. Вероятно, мои письма будут доходить до тебя месяц или полтора. Не беспокойся, это в порядке вещей. Но ты будешь мне писать, не правда ли? Нам сообщили, что на фронт мы поедем в октябре. Сейчас уезжает 444, за ним поедет шестая, а потом мы. Далеко ли вы от 38-ой? Это в тех местах... Как много хочется сказать тебе, Эль! Я так привык делиться с тобой всем и теперь чувствую пустоту после твоего отъезда. Подходит вечер, и я с завистью смотрю на Венечку, который уходит к Соне. Он все издевается надо мной: что, теперь дома сидишь! Сегодня у нас была проверка знаний командиров взводов. Я старался ответить получше, чтобы хоть немного реабилитировать себя и получил из пяти оценок четыре пятерки и одну четверку - по артстрельбе, ошибся, когда делил в уме большие числа.

Не забывай меня, а главное - люби...

Эль, любимая! Вчера был в нашем лесу. Уже осень, листья пожелтели и во многих местах лежат шуршащим ковром. Весь лес сияет всевозможными оттенками. И хотя я не люблю осени, но невольно останавливаешься в восхищении перед этим великолепием. Стало холодно, по ночам все покрывается инеем, частыми стали дожди. Время нашего отъезда близится..."


6.10.44.

Моя дорогая, любимая девочка! Не могу выразить словами, какие чувства переполняют мою душу, когда я читаю строчки, написанные твоей рукой, такие нежные и ласковые. Как я благодарен тебе за эти письма, облегчающие мне жизнь и возвращающих мне хотя бы иллюзию счастливых минут, проведенных с тобой! Я отдал бы все на свете, чтобы увидеть тебя сейчас, сжать твои руки и целовать, целовать тебя без конца. Я думаю, что ты не протестовала бы сейчас против этого?

...Какое странное чувство я испытываю, когда прохожу по знакомым дорожкам, покрытым сейчас желтыми листьями. Ты, которая оживляла для меня эту рощу, эти тропинки, каждый камень и дерево - сейчас далеко. И от этих мест наших прогулок веет осенним холодом. Воспоминания заставляют болью сжиматься мое сердце. Опрокинутый каменный столб на перекрестке дорог, где мы стояли во время дождя, дорога в лесу около артиллерийских складов, мимо ржаного поля, Бердичевское шоссе, по которому мы ходили в город - сколько воспоминаний, охватывающих меня болью и теплом!.. Я думаю, ты не последуешь примеру некоторых из ваших девочек, так легко увлекающихся направо и налево. Дай мне обязательно адреса, по которым я мог бы найти тебя, если связь между нами прервется. Я пишу тебе одно стихотворение, которое мне очень нравится.

* * *

И на обороте этого листка - известные стихи Константина Симонова: "Если Бог нас своим могуществом после смерти отправит в рай..."

И почти в каждом письме Игорь пишет адрес матери - все боялся потерять свою Эль на дорогах войны. Москва, Б.Серпуховская 46, кор. 15, кв. 386. Людмиле Ивановне Суходольской...

* * *

13.11.44.

Моя славная Эль! Как быстро поворачивается колесо судьбы! Я сижу в вагоне, слушаю стук колёс и мечтаю о тебе. Приказ о выезде был девятого, в тот же день мы получили машины и начали погрузку. Грузились в городе. Несмотря на занятость, я все же выбрал час и прошел по нашим родным местам. Здание вашего госпиталя, знакомое угловое окно на третьем этаже, подоконник, на котором часто сидел я. Что бы я ни отдал за то, чтобы вернуть эти минуты! Вернулся я вовремя - уже раздалась команда: "по машинам!" Я встал на подножку, взмахнул сигнальным флажком и почувствовал, как что-то стеснило грудь... Но вот и станция. Ночь и утро мы грузились. Была ужасная погода, дождь и холодный ветер. Все страшно устали и вздохнули, когда прозвучал сигнал к отправлению... Во Львове стало ясно, что мы свернем на юг, к Карпатам. Через несколько дней я, может быть, буду уже в бою. Не смогу часто писать тебе. Если со мной что-нибудь случится, пиши домой, моей маме. Я ей много писал о тебе...


Чехословакия. 26.11.44.

Уже здесь, на переднем краю, в бою, я получил два твоих письма. Не мог ответить сразу, потому что были тяжелые бои, день и ночь мы были под огнем. Сегодня маленькая передышка, мы останавливались в селе, чтобы обсушиться и отогреться. Кажется, прошло много-много времени с тех пор, как мы расстались. Но ничто не может заставить меня забыть твои руки, глаза, славная моя девочка. Я напишу тебе одно стихотворение Твардовского...

* * *

И дальше, на двух страницах - стихи, которые кончаются так:

Ты усни, ты живи, не горюй и не плачь,
Я один перед боем с тобой говорю,
И всем сердцем своим и до капли крови
Я с тобою, я твой, я тебя больше жизни люблю.

* * *

Да, моя дорогая, - продолжает Игорь, - я тебя больше жизни люблю...

Если от меня не будет вестей, больше двух недель, напиши домой, моей маме.


Передний край. 13.12.44.

Почему ты не получаешь моих писем? Ведь я тебе пишу часто, так, как позволяют обстоятельства. Сегодня от тебя два письма, исполненных горечи и обиды. Пока я жив, не изгладится из памяти твой образ, моя Эль! Даже в минуты самого жестокого боя, когда смерть витает над головой, мысль о тебе никогда не покидает меня... На нашем участке идут жестокие бои, немцы пытаются удержаться на господствующих высотах, но наши части шаг за шагом продвигаются вперед, на Запад. Твой привет Пете Коломыцу запоздал. Он погиб 4.12.44. В этот день погибли майор Мистрюков, стар. л-т Мицкевич, л-т Курыков, ст. л-т Уткин, капитан Григорьев и ст. л-т Яшков. Тяжело ранены майор Тураков, ст. л-т Дорофеев, мл. л-т Лимаренко...


4.12.44.

Завтра утром или даже ночью снова двинемся после короткой передышки вперед, в бой. Немцы цепляются за каждый клочок чехословацкой территории, а перед нами тянутся горы - там построена прочная линия обороны. Завтра мы будем прорывать ее. Но я знаю, я уверен, что останусь жив - не может быть иначе. Ведь мы должны с тобой увидеться. А если что-нибудь случится... Что ж, ты будешь помнить меня, да? Пусть в твоем сердце я буду занимать хоть маленький уголок. Жизнь сложна и многообразна, ты встретишься с другим, поблекнут, потемнеют воспоминания, многое забудется - но наши дни не должны кануть в Лету... Обещай мне это. Целую и обнимаю. Твой навсегда Игорь.

* * *

И вот стопка писем передо мной кончается. Осталось еще одно письмо, всего лишь одно, на котором рукой Элилы начертано: "Последнее письмо".

* * *

Южная Польша, 8.1.45.

Дорогая и любимая моя Эль! Сколько наслаждения, сколько радости и грусти доставляют мне твои письма! Наслаждения и радости - потому что слова любви в твоих устах звучат для меня неземной музыкой, потому что я сам люблю тебя со всей силой, всей страстью своего сердца, потому что мечта о тебе - самая сладкая, самая лучшая мечта моей жизни. А грусти потому, что я не могу встретиться сейчас с тобою - это мое самое сильное желание пока неисполнимо. Моя родная! Прости мне почти полумесячное молчание. Мы готовились к боям, день и ночь я проводил на НП, в 400 метрах от фрицев. Но вот сегодня подготовка закончена. Любимая, завтра или послезавтра мы вступим в жестокий бой. Ты получишь это письмо, когда жребий будет уже брошен. Те из нас, которые останутся в живых, пройдут мимо обороны немцев, но ведь ты знаешь, что значит прорыв для нашей артиллерии. Потому сегодня я могу говорить с тобой вполне искренне и прямо. Ведь на войне все может быть. Славная моя девочка, не надо закрывать глаза на правду. Если судьбой предопределено мне не вернуться, если мне суждено никогда больше не увидеть твоих, так бесконечно дорогих для меня глаз - то знай, что я до последней минуты думал о тебе.

Каким счастливым будет день нашей встречи! Когда я представляю себе его, у меня сильнее бьется сердце и какое-то сладкое и тягостное чувство охватывает всего... Кажется, что если бы сейчас ты была со мной, мы были бы близки до конца. Моя хорошая! Ты прости меня, если тебе покажется слишком откровенным это письмо. Ты поймешь меня. Я очень тоскую по тебе, Эль, и временами это становится слишком мучительным... Эль, если я не вернусь, ты будешь помнить меня?

До свидания, моя родная, а может быть, и прощай - это зависит от судьбы. Крепко обнимает тебя и целует бесконечно любящий твой Игорь.

* * *

Вот и все. Только погиб он не в этом, а в другом бою, через месяц - 11 февраля 1945 года. Всего за три месяца до Победы. Но писем от него больше не было.

Страшная весть пришла к ней, когда их госпиталь находился в 90 километрах от Берлина. Ее горе было большим, но глубину материнского горя не измерить ничем. Вот и понадобился ей московский адрес, который так настойчиво повторял Игорь в своих письмах. Написала матери. И получила ответ:

"...Дорогая Леля, я давно уже жду Вашего адреса, чтобы послать карточку, которую прислали среди других вещей Игоря. Мы получили официальное извещение, письма от товарищей (Веселкова и Примакова) и ответ на запрос из штаба. По официальным данным он погиб 11 февраля 45 года в деревне Ясеница около Бельска, находясь в танковом рейде в тылу врага и похоронен там же, в центре деревни около барского дома. Из писем Примакова видно, что он с ним 9 февраля ушел в разведку и в 6 часов вечера Игорь вдруг, видимо что-то заметив, побежал в сторону и исчез из виду. С тех пор его никто не видел. 11 февраля наши части прорвали блокаду. Тогда весь взвод Игоря был послан на его розыски. Только к вечеру в развалинах одного дома они обнаружили тело, у которого голова была снесена болванкой из танка. В этом-то теле они опознали Игоря, как по сумке, которая была при нем, так и по одежде и телу. Только я сомневаюсь, чтобы по одежде и телу, изуродованному, засыпанному известкой и щебнем, пропитанному кровью и пролежавшему двое суток, можно было что-либо узнать. Я не верю в его смерть. Чувства матери, сны и предчувствия говорят, что это ошибка. В ужасных боях нет возможности производить тщательные расследования в сомнительных случаях. Мы все же надеемся, что после ряда необычайных приключений Игорь окажется жив".

Но надежды на чудо не сбылись. Это его обезглавленное тело похоронили ребята на польской земле, далеко от Москвы. И еще одно письмо от матери Игоря:

"Спасибо Вам, дорогая Леля, что не забываете нас. Может быть, и случится у нас нечаянная радость, и наш Игорек вернется. Его орден нам так и не прислали. У нас сегодня морозный день, лежит снег, но с крыш капает, весна близка, а я так жду весну, может, она принесет радость, а может, я просто схожу с ума и все придумываю. Не могу поверить, принять сердцем возможность его смерти. Целую Вас, привет Вашей маме и сестре. Л.Суходольская".

А у Элилы, когда она получила известие о гибели Игоря, работы в госпитале было невпроворот. И это помогло превозмочь беду. Фронт стремительно катился вперед, оставляя множество убитых, раненых, изувеченных. В январе сорок пятого ее послали с группой на передовую. Снег, холод. Подбирали раненых, оказывали им первую помощь. Иные стонут, зовут на помощь. А другие уже молчат в шоке. Вот их-то труднее всего было искать среди трупов. Сама она тогда обморозила ноги.

Потом снова госпиталь. Работали, не выходя из него, по трое-четверо суток.

- Кого-то помните из своих раненых? - спрашиваю Элилу.

- Помню многих, но больше остальных, пожалуй, Ковтуна. Имя забыла, да его все так и звали - Ковтун и все.

Это было еще там, под Житомиром. Его привезли, всего закованного в гипс. Человек в панцире. Случай тяжелейший. Перебит позвоночник. Начался общий сепсис. Надежды на выздоровление очень мало. Каждый день ему делали внутривенное вливание. У нее оказалась одна группа крови с Ковтуном. Девять раз она напрямую давала ему свою кровь. Нервы у Ковтуна были ни к чёрту - да и какие нервы могли быть у смертника? Он гнал от себя сестер, отказывался принимать лекарства. Уж когда с ним совсем было невмоготу, обращались к Леле, как к палочке-выручалочке. Она подходила к несчастному Ковтуну, и он, на удивление всем, постепенно утихомиривался. Она его и накормит и напоит, и укол сделает. А колоть-то было уже не во что. И что же? Жив остался Ковтун, выходили, вытащили его из лап смерти. Эвакуировали его в тыл. А уж что было с ним дальше - никто не знал.

Стали к ним поступать раненые пленные, когда они были уже в Германии. И фашистов надо лечить - таков приказ, никуда не денешься. Потом попал в плен целый немецкий госпиталь со всем персоналом, с больными и ранеными. Их нужно было "рассортировать": кого отпустить домой, а кого в лагеря военнопленных, во глубину матушки России.

Леля немного говорила по-немецки и потому получила сложное задание: выявить эсэсовцев. А у всех офицеров, состоявших в войсках СС, была на внутренней поверхности руки, у подмышки, татуировка - маленький кружочек с номером группы крови. Привилегия, так сказать.

Формально она проверяла, есть ли у раненых немцев вши. Одного осмотрела, второго, и вот он возник перед ее глазами - синий кружочек с цифрой. Леля растерялась, испугалась. Перед ней живой эсэсовец! Она-то думала, что это какие-то особые люди, непохожие на других, чудовища, монстры. А перед ней был уже немолодой, исхудавший человек. Они встретились глазами. Он понял, что эта советская девушка решает сейчас его судьбу. И отвернулся к стенке. А она пошла дальше.

В том госпитале лежали и немецкие женщины, раненые при бомбёжках. Была девочка без ноги. Глаза печальные - с десяти лет калека! Этих она жалела, помогала, ухаживала. Когда немецкий госпиталь расформировали, немки, которые в нем лечились, прислали Леле в знак благодарности большой букет цветов. Но она не смогла их взять. Немцы все же: и год-то на дворе сорок пятый.

Ну, вот и конец войне. Элила уехала в свою Одессу, куда вернулись из эвакуации ее родные. Потом поступила в Киевский мединститут. Ездила в Москву, познакомилась с родителями и бабушкой Игоря. Но, как мудро написал ей этот юноша, погибший в неполных двадцать лет: "Жизнь сложна и многообразна, ты встретишься с другим". И она встретилась с молодым человеком, который стал спутником, другом на всю жизнь. Еще до замужества она рассказала ему о своей первой любви, показала письма Игоря. Будущий муж, Ефим Белов, внимательно прочитал их и сказал:

- Такие письма хранят всю жизнь.

И вот уже больше пятидесяти лет она хранит их и, судя по тому, как они изношены, частенько перелистывает. Эти письма стали частью ее жизни.

"Если судьбой предопределено мне не вернуться, если мне суждено никогда больше не увидеть твоих, так бесконечно дорогих для меня глаз, - то знай, что я до последней минуты думал о тебе..."

Любовь оборвалась в один миг вместе с человеческой жизнью. Оборвалась на самой высокой ноте. Любовь юная, чистая, еще ничем не замутненная. Так обрывается струна, так внезапно смолкает начатая песня. И потом ее мелодия звучит долго-долго. Она будет звучать, пока жива та, которой она предназначалась.

И уж поистине провидчески процитировал Игорь в одном из своих писем слова поэта:

... А навсегда не распроститься,
А до конца не разойтись...

Мне остается только добавить, что я не поправила в письмах ни единого слова, ни единой запятой. Они в этом просто не нуждались. Да и кощунственно было бы это делать. Использована, разумеется, только часть писем из-за невозможности напечатать их полностью в небольшой журнальной статье. Но мне кажется, что читатель смог почувствовать чистую душу, понять высоту юного чувства, а может быть, и вспомнить свою первую любовь.


Содержание номера Архив Главная страница