Содержание номера Архив Главная страница


Семен ЗОЛОТАРЕВ (Балтимор)

ДОЧЬ "ВРАГА НАРОДА"

Когда папу арестовали, мне было 7 месяцев. Потом мама рассказала, как это было.

Шел 1937 год. Волна сталинских репрессий обрушилась и на наш маленький Олевск, Житомирской области, - чистый, утопающий в зелени садов городок на реке Уборть. Мой отец, Гринштат Яков Шлемович, работал начальником мебельного цеха артели "Красный пограничник". В 37-м папе исполнилось 28 лет. Впереди целая жизнь. Он был уважаемым не по годам человеком в нашем провинциальном городке. Мама, как и многие еврейские женщины, занималась домашним хозяйством и воспитанием детей. Нас было две девочки. Папа хотел, чтобы мама родила мальчика. И получилось так, что мама неожиданно забеременела, когда я еще была грудным ребенком...

В нашем городе каждую ночь "черный ворон" увозил людей. Домой они больше не возвращались. Их судили "тройки", объявляли "врагами народа", и они исчезали.

Бродит черная беда
По подъезду.
Вскрикнут дети и замрут,
Как подранки.
Вновь кого-то увезут
На Лубянку,
На Лубянку, а потом
До исхода
Припечатают клеймом -
"Враг народа".

Эти стихи написал поэт и журналист Михаил Ронкин, в детстве переживший те страшные годы.

Как стало известно, были установлены разнарядки на количество арестов. Составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению. Заранее определялось наказание: первое - расстрел, второе - тюремное заключение от 8 до 25 лет, третье - заключение до 8 лет и высылка.

Однажды близкий друг папы предупредил, что он есть в списках на арест. Советовал уехать из города.

- Куда уехать? Куда бежать? Найдут, еще хуже будет. Я ж ни в чем не виноват, - говорил папа. - У нас двое детей. Им отец нужен.

Папа ходил хмурый. Похудел. Мама успокаивала его:

- Не арестуют тебя. Ты работаешь честно. Это все знают. Люди тебя уважают.

Потом мама поняла, насколько она была наивной. Так прожили 37-й.

Новый, 1938, год папа решил встретить на квартире у родителей. Собрались гости, сели за стол. Звучали тосты, играл патефон. Около двух часов ночи постучали в дверь. Дядя пошел открывать. В дверь вломились оперативные работники НКВД. Всех обыскали, переписали. Папу увели. До утра никто не расходился. На второй день мама узнала, что папу увезли в Житомир. Она поехала туда. Ей удалось за взятку уговорить милиционера, чтобы папу вывели в туалет. Через фанерную перегородку был женский. Мама зашла туда.

- Яшенька, это я. За что тебя арестовали? Что с тобой? - взволновано спрашивала мама.

- Береги детей, - проговорил папа. - Мне не выбраться отсюда. Шьют дело "врага народа". Следователь бьет меня и требует, чтобы я сознался в подготовке диверсии, что выступал против советской власти. Предупредил: если я не сознаюсь и не выдам сообщников, то меня будут пытать. За что? Я не виноват.

Папу увели, а мама упала в обморок.

В августе 1938 года родился сын, о котором мечтал папа. Но ни сына, ни нас ему не суждено было увидеть. Кто-то сказал маме, что и ее могут арестовать как жену "врага народа", а детей отдадут в детский дом на перевоспитание. И она решила пристроить нас. Меня отвезла к ее матери в Крым. Бабушка жила в районе Сак в селе Тиши. Мою сестру Маю и брата Толю собиралась отдать родственникам. Жила мама в постоянном страхе. Бывало ночью услышит стук или шорох - бежит к детям, укроет их и приговаривает: "Готеню, сохрани детей".

В те годы миллионы детей оставались без отцовской и часто без материнской ласки. Родителей загоняли в сталинские ГУЛАГи.

Ни свиданья, ни письма
Значит крышка.
Слава Богу, - Колыма,
А не "вышка".

* * *

Слушая рассказ Виолетты - дочери "врага народа", я вспоминал и свое пасмурное детство. Мой отец тоже ждал ареста и каждый раз, ложась спать, спрашивал у мамы: "Где мой чемоданчик?" А в чемоданчике: две пары белья, полотенце, мыло да две банки консервов. На всякий случай. Так и жили.

В детском саду, куда я ходил, были две сестры с революционными именами: Зарема и Интерна. Их отца, командира полка, арестовали и вскоре расстреляли, а маму сослали в концлагерь. Бабушка успела увезти детей в наш город и определила их в детский сад. Мой друг Миша бегал, как говорили тогда, за Заремой. В школе началась их дружба, переросшая в любовь. Зарема была старше Михаила на год или два. В 1942 году она добровольцем ушла на фронт. Миша приписал себе два года и тоже ушел на фронт. Служили они в стрелковом полку. В одном из боев Зарема погибла. Михаил до конца войны был на фронте, отчаянно сражался. После войны долго не женился.

* * *

Когда началась война, продолжила свой рассказ Виолетта, мне было 4 года. К нам в Крым приехала мама с детьми. Они бежали от немцев из Олевска. Но вскоре фронт докатился и сюда. Вражеские самолеты бомбили города и села Крымского полуострова, сбрасывали листовки, в которых призывали крымских татар убивать комиссаров и жидов.

Наша семья успела эвакуироваться в Грузию. Но и там было неспокойно. Гитлеровцы рвались на Кавказ. Бабушка и дедушка переехали в Среднюю Азию. Меня взяли с собой. Мама решила остаться в Грузии. "Что будет, то будет, - говорила она, - может, Яшенька объявится". Мама продолжала искать мужа. Писала в разные инстанции, ждала ответа. Но, увы, папы уже не было в живых. Об этом мы узнаем через много лет после войны.

В Киргизии нам приходилось тяжело. Дедушкиной зарплаты нам едва хватало на пропитание. От истощения дедушка умер. С трудом дожили до победы и вернулись в разрушенный войной Крым. Мама с детьми Маей и Толей возвратилась в Олевск. Там она зашла в городской отдел НКГБ узнать о муже. Ее и слушать не стали. Выставили за дверь.

В Крыму я пошла в первый класс. Школа была в трех километрах от дома. Ходила через день. Зима в том году была суровой, и валенки были одни на двоих. На зимние каникулы приехала мама. Она привезла мне два новых платья. Я от радости бегала по сельской улице и кричала: "Смотрите, какие мне мама платья привезла!" Это меня подкупило. С матерью вернулась в Олевск. С братом продолжила ходить в первый класс.

Дома помогала маме по хозяйству, как это делала у бабушки. Когда ела - оставляла про запас. Сестра с братом находили и съедали. Около года не могла произнести слово "мама": привыкла к бабушке. Мама понимала и не ругала меня. В то время она работала в школьном буфете. Так что хлеб и сахар у нас были.

В 15 лет мне напомнили, что я дочь "врага народа", и не приняли в комсомол. За мной ухаживал в школе парень из семьи местного начальника. Я не хотела с ним дружить, мне нравился другой. Звали его Михаилом. Так горе-ухажер в отместку обзывал меня "вражьей дочкой". Это прозвище больно било по мне.

Об отце мы ничего не знали. После войны людей продолжали сажать по тюрьмам да лагерям, шла охота на космополитов. На уроке истории я впервые услыхала "о происках международного сионизма". В 53-м началось "дело врачей". Помню, как на школьном собрании директор рассказывал нам о верной дочери советского народа Лидии Тимашук, которая разоблачила "преступную группу врачей-отравителей". Директор школы и парторг призывали нас следовать ее примеру. Так нас воспитывали, в такой обстановке мы жили.

После 10 класса я решила поступить в Киевский инженерно-строительный институт. Училась я хорошо и была уверена, что вступительные экзамены сдам. Когда подала документы, меня спросили: "Почему не комсомолка?" Я честно ответила по какой причине меня не приняли в комсомол. Председатель комиссии насторожился, велел выйти и подождать. Через некоторое время пригласил и вернул документы. Сколько тоски и боли было в моей еще неокрепшей душе! Казалось, рушится все. Я решила уехать в Олевск. Тетя уговорила меня остаться и поступать в строительный техникум. У нее там был знакомый.

В техникум я поступила и успешно его окончила. Направление на работу получила в Казахстан. Но там происходила какая-то реорганизация, и я осталась в Киеве. Устроилась в СМУ-51. Работала мастером-строителем по рабочей сетке. Работа тяжелая. Строители - народ резкий: многие сбежавшие из колхозов, любители выпить. Имели место случаи воровства строительных материалов. Я строго спрашивала с виновных. Женщине работать на стройке в мужской среде непросто. Но меня строители уважали. При мне не ругались матом.

За 8 лет работы в СМУ-51 прошла по служебным ступенькам от мастера и прораба до начальника участка. Должности эти не номенклатурные и на заседаниях в райкомах и горкомах партии не утверждались...

* * *

Я внимательно слушал собеседницу. Чувствовалось, что у нее много накопилось за прожитые годы и настало время высказать все то, что тяжким грузом лежало на сердце. Извинившись, я спросил у Виолетты, как сложилась ее личная жизнь. Она глубоко вздохнула. Ее губы чуть застыли в улыбке.

- Что сказать... Был бы жив отец, все было бы по-другому. Жизнь дала мне многое, кроме счастья. Я уже говорила, что в школе мне нравился соученик Михаил. Я знала, что и я ему нравлюсь. Мы с ним долго встречались, у нас были серьезные намерения. Он работал в Олевске, я - в Киеве. Кто-то из местных девушек из ревности наговорил ему, что я работаю в мужской среде, у меня много поклонников и даже любовников. Михаил, не разобравшись, поспешно женился. Я переживала и решила выйти замуж за первого, кто мне понравится. Встретила в троллейбусе красивого парня, умеющего говорить. К этому времени у меня была киевская прописка и комната гостиничного типа. Видимо, это подстегнуло его быстрей жениться на мне. Идя в ЗАГС, я думала о Михаиле. Моя поспешность дорого мне обошлась. Он оказался человеком не для семейной жизни. Я знала, что он изменяет мне. Я любила сына и жила ради него.

Когда я работала в РСУ-6 старшим инженером производственного отдела, в меня влюбился мой начальник. Не скрою, он мне нравился. Мы с ним встречались. И это была отдушина в моей жизни. Я не хотела разбивать его семейную жизнь и перешла на другую работу.

Однажды наше управление получило заказ на прокладку подземных коммуникаций на территории завода п/я #1. Мастеров и рабочих строителей на завод пропустили, а меня, начальника участка, не допустили. Я возмутилась и пошла к начальнику 1-го отдела треста, бывшему кагебешнику, выяснять причину унизительного отношения ко мне. Тот без обиняков ответил: "У евреев есть государство Израиль. Граждане, проживающие в СССР и имеющие сопредельные государства, на секретные объекты и в заграничные командировки не допускаются".

(Такая секретная инструкция КГБ в первых отделах имелась. Только там было примечание: "На органы КГБ не ссылаться". - С.З.)

Более двадцати лет мы разыскивали отца. Однажды почтальон принес казенное письмо. Мама дрожащими руками вскрыла конверт. Там лежала справка, в которой сообщалось: "Гражданин Гринштат Яков Шлемович реабилитирован посмертно".

За годы сталинских репрессий в бывшем Советском Союзе погибло более 15 млн. человек. Среди них расстрелянные и умершие от голода, каторжных работ и издевательств в тюрьмах и лагерях.

В то же время с экранов кинотеатров и по радио звучала бравурная песня:

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.

Да, мы не знали других стран. Не по нашей вине. Нас туда просто не пускали.

В 1986 году мы с мужем и сыном уехали на север в Тюменскую область в поселок Муравленково. Муж и сын работали вахтовым методом на строительстве газоперерабатывающего завода. Я - там же - старшим инженером производственного отдела. В феврале 1988 года умерла моя мама. Я поехала на похороны. Встретилась с друзьями. Шли разговоры об эмиграции, о которой я давно мечтала. В июле 1989 года мы эмигрировали в Америку. Нас тепло встретили, помогли обустроиться. Я не пенсионного возраста и продолжаю работать. С мужем пришлось расстаться.

Я говорила, что жизнь дала мне многое, кроме счастья. Жаль, что так рано отняли у меня отца.


Содержание номера Архив Главная страница