Содержание номера Архив Главная страница


Израиль ШТЕЙНГАУЗ

СТО ЛЕТ НАЗАД

(Окончание. Начало см. "Вестник" #17(198), 1998)

СМЕЛЬНИЦКИЙ ФЕДОР ГРИГОРЬЕВИЧ

Это был мой первый настоящий учитель по русскому языку и арифметике. Он преподавал в приготовительном классе гимназии, а меня приватным образом готовил к поступлению в первый класс. Он был живой, веселый и бодрый толстяк довольно преклонного возраста, любопытный и жизнерадостный, как мальчишка. Уроки его, о чем бы ни шла речь, никогда не были скучными. Даже самую нудную вещь мог он оживить рассказом кстати. Никого и никогда он не наказывал, но бывал очень огорчен, если обнаруживал в ученике лень и небрежность.

Что касается меня, то самая главная его заслуга в том, что он приучил меня к чтению. Первая прочитанная нами книга была "Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна". Я до сих пор не могу забыть волшебства, пленившего меня во время чтения этой книги. После этого я уже стал неутолимым книгочеем, часто даже и в ущерб другим делам.

Но я об этом не жалею, а Федора Григорьевича до сих пор поминаю добром.

ГЕНЕРАЛ УШАКОВ П.А.

Часто, возвращаясь из хедера домой, я встречал на пути старика генерала с большими седыми баками, с ним маленькую девочку и огромную собаку.

Однажды на пути домой я присел на бульваре на скамейке да задумался о чем-то, а то и задремал. На мне был матросский костюмчик и бескозырка с надписью на ленте "Альбион". Вывело меня из моей дремы восклицание: "Коварный Альбион!" Передо мной стоял тот самый старик генерал со своею собакой, но девочки с ним не было. Он учтиво поздоровался со мной и попросил разрешения присесть на скамью. Я подозрительно покосился на собаку. Генерал поторопился успокоить меня, заставив пса подать мне лапу. Я, конечно, растерялся и застеснялся. Ведь самый настоящий генерал с красными отворотами и широкими лампасами сидит рядом и разговаривает уважительно: не только как со взрослым, но и как с равным.

Он стал расспрашивать меня кто я такой, где живу, кто мои родители, и все это ненавязчиво, очень деликатно, обращаясь на "вы" и именуя меня молодым человеком. Через несколько минут я уже освоился настолько, что и сам стал задавать ему вопросы, на которые он очень охотно отвечал.

Узнав, что я учусь днем в хедере, а во второй половине дня готовлюсь к поступлению в будущем году в гимназию и что мне всего 7 лет, он восхищенно разахался. Но этим он не ограничился и принялся выяснять, что же все-таки я почерпнул из своих занятий в хедере и каковы мои познания в русской грамоте и арифметике. Я ему рассказал, что прочел уже Пятикнижие и Книгу Пророков, а теперь прохожу Книгу Царств. По-русски же я знаю много слов с буквой "ять", а также всю таблицу умножения. Знание таблицы умножения генерал тотчас же проверил. Его удивлению не было пределов, тем более что, по его словам, его внучка учится уже в первом классе гимназии, ей 9 лет, но ни таблицы умножения, ни буквы "ять" она до сих пор не освоила.

Затем он пригласил меня приходить к нему в свободное время в гости для беседы и предложил проводить его до дому, чтобы знать, где он живет. Преисполненный гордости, что познакомился с настоящим генералом и прогуливался у всех на виду по улице с ним и с его собакой, я, конечно же, дома об этом рассказал. Но никто мне не поверил. Даже отец - наиболее чуткий из всех - заявил, что фантазировать следует только в определенных границах.

В следующую субботу после обеда я, конечно же, отправился в гости к генералу. Он принял меня очень ласково, познакомил с внучкой Зиной, с камердинером Кузьмой (он же вестовой, он же дворник) и няней Василисой (она же кухарка).

Жил генерал в небольшом, в четыре окна по фасаду, деревянном серо-голубом доме с просторным двором, который сплошь был засажен цветами, самыми что ни на есть незатейливыми: резедой, душистым горошком, табаком, календулой и левкоями. На центральной клумбе сиял укрепленный на столбике зеркальный шар. В комнатах было поразительно опрятно и уютно. В кабинете висели портреты царей: Александра II (в центре), Николая II и Александра III (по бокам). Из обстановки в кабинете хорошо помню кожаный диван и кресло, письменный стол и книжный шкаф. Аромат цветов наполнял весь домик.

Зина была очень добродушная, но молчаливая и сонливая девочка. Зато сам Петр Алексеевич любил поговорить. Он усаживал нас на диван, сам располагался в кресле и начинал свои рассказы про минувшее. Вот уже 15 лет как он уволился в отставку, и было ему уже 75 лет. Он, как оказалось, участвовал в обороне Севастополя, завоевании Кавказа и войне 1877-78 годов с Турцией, где командовал артиллерийской бригадой. Рассказывал он живо, с мелкими подробностями. Зина вскоре засыпала, и тогда единственным его слушателем оставался я...

Вдруг он спохватывался, звал Василису и начинал потчевать пирогами, фруктами, конфетами и чаем, следя, однако, за тем, чтобы я ничего противного еврейским законам не кушал. Я стал у него частым гостем, и даже пес Неро (меделянский), по заверению Петра Андреевича, встречал меня как своего, размахивая хвостом и стараясь лизнуть меня в лицо. Внучка Зина, как я узнал, жила у дедушки потому, что отец ее, подполковник, был в действующей армии на Дальнем Востоке, а мать поехала вслед за мужем сестрой милосердия.

Недолго длилось мое счастье. Познакомился я с Петром Андреевичем во второй половине августа 1905 года, а в начале октября, когда я сломя голову примчался в гости, я увидел у дверей крышку гроба. Заплаканный Кузьма вышел ко мне и сказал: "Померли наш Петр Андреич. А вы, панычу, туда не ходите, бо наехали полковники-подполковники и только могут вас обидеть".

Я ушел не видя ничего кругом и очнулся уже на территории опустевшего лагеря Либавского полка. Это было мое первое настоящее горе.

Память об этом старике я храню до сих пор.

ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ БЕЛЬГОВСКИЙ

Он был директором нашей гимназии - действительный статский советник Иван Константинович Бельговский. Был он высок, худощав, с седоватой головой и седой лопатообразной бородой. Выглядел он очень суровым. Голоса никогда не повышал и всегда очень вежливо отвечал на приветствия. Мы, гимназисты, не то что боялись его, но робели перед ним, хотя он никогда не устраивал разносов, а если изредка и делал замечания, то очень вежливо и тихим голосом. Все очень уважали его. В нашем классе он преподавал математику (алгебру) и, надо сказать, заинтересовал своим предметом всех.

Мое сближение с ним произошло при весьма драматических обстоятельствах.

Русскую историю нам преподавал некто Прокопович Иван Поликарпович - весьма гнусный тип. Был он одним из руководителей местного отдела Союза русского народа имени Архангела Михаила, отменным черносотенцем и гадиной. Его никто не любил. Как-то в мае 1914 года он вызвал меня к доске рассказать о событиях Смутного Времени. Когда я заговорил о возвращении Лжедимитрия в Россию, Прокопович вдруг потребовал, чтобы я вместо слова поляки употреблял прозвище "ляхи", а полек называл бы "полячками". В классе у нас было восемь поляков и один литвин. Я отказался выполнить требование Прокоповича. Он очень обозлился и, обернувшись к классу, заявил: "Видите?! Вот какая коалиция - жиды и поляки и все прочие инородцы!" Я не сдержался и во весь голос сказал ему, что он ведет себя не так, как подобает порядочному человеку и, тем более, преподавателю. Разъяренный, с побагровевшим лицом он заорал на меня: "Ты еще и учить меня будешь, жидовская морда!?"

Это и даже обращение на "ты" были неслыханным делом. И тут произошло неожиданное - весь класс, как один человек, поднялся, и все 36 учеников застучали партами и закричали Прокоповичу: "Вон из класса!" Это уже был бунт. Грохот, крики и свист разносились по гулким коридорам гимназии. Прибежал инспектор Павел Яковлевич Дубовой, тоже человек малоприятный. Он потребовал прекратить шум. Но ответ был один - пока Прокопович в классе, шум не прекратится. Дубовой убежал за директором.

При входе Ивана Константиновича шум оборвался. На вопрос директора, что произошло и в чем было дело, неожиданно первым вызвался ответить Бондарчук - сын уездного исправника. Был он щеголь и крайний монархист, и, казалось бы, ему до случившегося не было никакого дела. Бондарчук сказал директору, что Прокопович вел себя недостойно: то, что допустимо в извозчичьей чайной, недопустимо в гимназии, особенно в "шефской" (наша гимназия была имени Цесаревича Алексея), а потому класс просит устранить Прокоповича от преподавания в нашем классе. Вслед за Бондарчуком поднялся А.Плотников, наш лучший футболист, сын директора недавно построенного спирто-водочного завода. Он заметил, что Бондарчук слишком смягчил оценку поведения Прокоповича, который вел себя, "как пьяный хам". А затем мой приятель Стасик Невинский высказал то, что мы все про себя давно знали, - Прокопович совершенно некомпетентен в преподаваемом им предмете.

Директор попросил Прокоповича уйти в учительскую. А затем предложил классу успокоиться и выделить четырех представителей для подробного изложения ему в присутствии инспектора, Прокоповича и двух преподавателей (по указанию класса) подробностей происшедшего инцидента. В четверку вошли названные ученики, а также Троепольский - сын законоучителя, священника Троепольского. Меня, как пострадавшего, они пригласили с собой.

Разбирательство началось в кабинете директора. Присутствовали сам Бельговский, инспектор Дубовой, Прокопович, протоиерей Антоний Троепольский и учитель естествознания и географии Ф.Ф.Галюн. Прокопович снова сорвался - возобновил оскорбительную ругань. Директор приказал ему удалиться.

После опроса учеников было решено перенести дело на педагогический совет. Отпуская нас по домам, Иван Константинович попросил нас всех держать происшествие в тайне и даже дома не рассказывать о случившемся.

На следующее утро он пришел к нам в класс и объявил, что Прокопович больше в нашем классе преподавать не будет. Он также потребовал весьма категорически не повторять впредь подобных демонстраций: в случае же каких-либо недоразумений заблаговременно сообщать ему лично либо инспектору. А мне он приказал явиться к нему в кабинет после конца занятий.

Когда я пришел к Бельговскому, он кивком головы предложил мне сесть, отвернулся к окну и сказал: "Вам едва минуло 16 лет, а Ивану Поликарповичу уже около 60-и, и вы вполне могли бы удержаться и не делать ему замечаний. Тогда бы и он не сорвался и не было бы всей этой неприятной истории". Я тут же возразил ему, что он говорит не то, что думает. Он повернулся ко мне и ответил: "Правда, я так не думаю, но так думает большинство педагогического совета, а это для вас должно быть немаловажно. К тому же Прокопович и инспектор Дубовой на совете потребовали вашего немедленного исключения из гимназии. Заступились за вас только Ф.Ф.Галюн, Ф.И.Гейнце и протоиерей Троепольский, да совершенно неожиданно ваш классный наставник И.И.Малиновский, который постоянно мне жалуется на вас. Пока же решено предоставить Прокоповичу длительный отпуск и скандал считать как бы неслучившимся".

После этого, как бы между прочим, Иван Константинович начал проверять мои познания по всем предметам. Поинтересовался он, люблю ли я чтение, что именно читаю и кого из писателей люблю больше других. Я ответил, что больше всех люблю Чехова, особенно его "Степь", "Счастье", "Душечку", "Егеря", "Пастуха", еще что-то, чего сейчас не помню. Он очень удивился и спросил: "А как же Толстой?" Я отвечал, что Толстой, несомненно, великий писатель, но мне по душе больше Чехов. Назвал я также бунинскую "Деревню", прочитанную незадолго перед тем, его же "Ночной разговор" и Гарина-Михайловского - "Три года в деревне". Иван Константинович осведомился, какой из романов русских авторов XIX столетия я считаю наилучшим. Не медля ни секунды, я ответил: "Господа Головлевы". Услышав мой ответ, он даже руками всплеснул и заметил, что, несмотря на мои 16 лет, вкусы у меня, свойственные пятидесятилетнему.

Затем разговор перешел на музыку. Я не скрыл, что очень люблю ее, но настоящей хорошей музыки в Бресте не услышишь - нет в городе ни симфонического оркестра, ни камерных ансамблей, а у духовых военных оркестров репертуар в основном состоит из маршей, вальсов, оперных попурри да легких увертюр Россини, Тома, Зуппе.

Внезапно Иван Константинович поднялся и пригласил следовать за ним, в его квартиру. Она помещалась тут же, в здании гимназии. Вслед за ним я вошел в большую комнату; в ней стоял рояль. Бельговский сел за рояль и сыграл два ноктюрна Шопена и его же фантазию-экспромт. До этого мне никогда не приходилось слышать такую великолепную игру на фортепьяно, да и инструмент был великолепен - концертный рояль Бехштейна. Я не удержался от выражения восторга, и это еще более подогрело Ивана Константиновича. Он продолжил элегией и прелюдом до диез минор Рахманинова. До сих пор не могу забыть впечатления, произведенного этими вещами.

Окончив играть, Иван Константинович оборотился ко мне и спросил, как же это я при всех моих познаниях не учусь на круглые пятерки и не являюсь первым учеником. Я замялся, но, сам того не ожидая, не удержался и рассказал ему обо всем, что происходило в нашем доме, и о своих планах. Я собирался уйти из гимназии, закончив шестой класс, на зубоврачебные курсы и поступить учеником к дантисту, лишь бы не жить дома.

После моих признаний Иван Константинович как-то даже оторопел. Но вскоре принялся отговаривать от моего намерения. Он пообещал, что с августа месяца он мне устроит хорошую кондицию в очень приятной семье. (Кондицией называлось место домашнего учителя, в обязанности которого, помимо преподавания, входило отчасти и воспитание.) Оплачивалось это очень хорошо: 40-50 рублей на всем готовом. Пока же, до его отъезда в отпуск, он попросил меня приходить к нему почаще, а если возможно - ежедневно.

Упрашивать меня не пришлось. Я ежедневно приходил, а он за время этих посещений проиграл мне почти все сонаты Бетховена. И тут, как по велению свыше, случилось чудо. Проездом из Москвы в Варшаву, на единственный концерт, остановился в городе симфонический оркестр под управлением С.В.Рахманинова. Разумеется, Иван Константинович добыл билеты для себя и для меня. Вечером, в начале июля по старому стилю, состоялся этот концерт в летнем городском деревянном театре.

Исполнялись "Остров мертвых", Второй фортепьянный концерт и Вторая симфония Рахманинова. Мрачные непривычные мелодии "Острова мертвых" сначала даже отталкивали меня от этой музыки, но затем, когда скрипки, взлетев, запели о бессмысленности и отчаянии существования, у меня спина захолодела. Иван Константинович беззвучно плакал, не скрывая слез. Такого исполнения "Острова мертвых" я уже больше не слышал. Приближалось лишь исполнение этой вещи Бруно Вальтером в 1923 году. Светланов же играет ее очень грубо и неприятно. Конечно же, я понимаю, что на меня произвело впечатление также и то, что я впервые слышал симфонический оркестр, да к тому же под управлением такого дирижера, как Рахманинов. Для Ивана же Константиновича это не было новостью, однако и он не мог сдержать слез.

Затем последовал Второй концерт. Вышел Рахманинов - длинный, - хмуро улыбнулся, а потом довольно долго примащивался у рояля. Первые же могучие аккорды рояля захватили, а затем последовавшая за ними вкрадчивая, влекущая мелодия оркестра совершенно ошеломили меня и всех слушателей. Когда Рахманинов закончил, публика не просто аплодировала - выла, орала, бесновалась от восторга. В антракте мы с Иваном Константиновичем молча, не проронив ни слова, прогуливались по саду.

Во втором отделении исполнялась Вторая симфония. Первая, распевная, и вторая, скерцо, части меня очень увлекли, но третью и четвертую части я уже был не в силах слушать - уж очень устал от предыдущего.

После концерта Иван Константинович что-то написал на своей визитной карточке и послал ее Рахманинову.

Выйдя из театра, мы столкнулись с еще одним чудом. Был благодатный поздний июльский вечер, весь пронизанный ароматом цветов и лунным светом. Преисполненные музыкой, мы особенно остро воспринимали эту красоту. Иван Константинович был молчалив и только заметил: "Вот это и есть блаженство, радость и счастье".

Когда на следующий день я пришел к Ивану Константиновичу, он как-то смущенно и даже несколько виновато сообщил мне, что с час назад его навестил Рахманинов, но мне, по забывчивости, Иван Константинович не сказал, что просил Рахманинова заехать к нему хотя бы на 15 минут, да и не надеялся, что тот примет приглашение. Я об этом сильно сожалел, но Иван Константинович сказал, что так оно даже и лучше - ведь я для Рахманинова не компания.

Приближалось уже время отъезда Ивана Константиновича в отпуск. Он собирался в Мариенбад. Я грустил даже при мысли об его отъезде: за этот месяц я очень привязался к нему - он был единственным человеком на всем белом свете, с которым я говорил совершенно откровенно, не скрывая ничего. И он ко мне относился не свысока, а как к равному.

За несколько дней до отъезда он в очень вежливой форме предложил мне на время отъезда 100 рублей, чтобы я, по его выражению, получше экипировался и побаловал себя летом. Это была фантастическая сумма, о такой я и мечтать даже не смел. Все же я нашел в себе сил и разума отказаться принять эти деньги; я опасался, и справедливо, что деньги эти внесут в наши отношения новый элемент: Иван Константинович станет благодетелем, а я - объектом его благотворительности. Сначала он со мной спорил, а затем согласился.

Перед самым отъездом он устроил прием, на который пригласил преподавателей Галюна, Гейнце, Малиновского и протоиерея Троепольского. В тот вечер я впервые отведал шампанского и французского коньяка "Мартель".

Через два дня Иван Константинович уехал. А месяц спустя началась Первая мировая война. Иван Константинович уже в Брест не вернулся, и о его судьбе я ничего узнать не мог. Но до сих пор храню в своем сердце память об этом лучшем из людей, с которым пришлось столкнуться в жизни. Память о нем почти так же дорога, как память о моей жене и моем отце.

ИЗ ПРОЩАЛЬНОГО ПИСЬМА

Апрель 1977 года.

Мои дорогие!

Позавчера отправил вам письмо, а сегодня не могу удержаться... написать вам прощальное письмо...

Вы получите его, когда меня уже не будет. Пишу не для того, чтобы лишний раз огорчить вас, а для того, чтобы вы не очень сокрушались обо мне, а, наоборот, вздохнули бы с облегчением, что я избавился от тяжких мучений...

Если бы вы были здесь, то я, наверное, давно бы уже скончался, но после вашего отъезда мне мешало умереть желание узнать, что с вами. Ожидание ваших писем удерживало меня в живых.

В последнее время у меня от слабости или по какой-то иной причине начались галлюцинации, слуховые и зрительные. Чаще всего приятные. Так, несколько раз у меня появлялся А.П.Чехов. Мы с ним беседовали, сидя за столом часами. А главное, я ведь сознавал, что это - галлюцинации, что Чехов давно умер, но вместе с тем все было настолько реально, что я отчетливо слышал его дыхание и постоянное покашливание. Кроме Чехова, меня посещали, но гораздо реже, Бунин и Рахманинов. Правда, ничего нового о них с их слов мне узнать не пришлось, но в памяти заново восстановилось все, что знал о них по их произведениям и по книгам о них.

Все это сильно облегчило мои мучения и дало мне часы радости. Меня также навещают ваша мама и мой отец, и это тоже служит источником утешения и отрывает от безрадостной действительности.

Я жду конца с нетерпением, как долгожданного сна после длительного, заполненного тревогами и трудами дня...


Воспоминания "В начале века" помещены в качестве приложения в книге коротких рассказов Александра Штейнгауза "Забытое близкое", которая выходит из печати в конце августа 1998 года. Книгу можно купить в издательстве "Stone House".

Справки по телефону: (847) 459-5254 или по e-mail: astonhse@interaccess.com.


Содержание номера Архив Главная страница