Содержание номера Архив Главная страница


Израиль ШТЕЙНГАУЗ

СТО ЛЕТ НАЗАД

(Продолжение. Начало см. "Вестник" #17(198), 1998)

СЕМЬЯ

I

Моисей Штейнгауз (1865-1930) и Евгения Штейнгауз с сыном Александром, 1929 г., Пенза.

Отец мой был исключительно добропорядочный, душевный, мягкий и добродушный человек, очень терпимый и снисходительный. С 20 лет он оказался обремененным семьей мачехи и ее детей - двух его сводных братьев и сестры. Отец отца скончался, когда старшему из сводных братьев было только 10 лет. Моему отцу, как было положено у евреев, пришлось выводить в люди всю семью и содержать ее на уровне, подобающем их прежнему положению, - то есть людей среднего и даже выше достатка. Помимо этого у отца на содержании была его родная сестра - умственно неполноценная. Из-за всего этого отец мой женился лишь в 30 лет, когда он по своим заработкам мог уже содержать две семьи.

Как я уже писал, отец работал инкассатором в Товариществе скототорговли. Обычно оформление документов и отправка вагонов со скотом производились в конце дня, поэтому отец в основном работал вечерами и приходил домой поздно. Зато и уходил он на работу лишь в час или два дня и по утрам возился с нами.

Излюбленным местом времяпрепровождения с отцом был его кабинет, где стояли небольшой, крытый зеленым сукном письменный стол, кушетка, стулья и, предмет вожделений, этажерка с книгами. На ней размещались в числе прочих 32 тома в переплетах из телячьей кожи с золотым тиснением и красным обрезом. Бумага была очень плотная, слегка желтоватая, а печать (насколько я теперь понимаю) - ручного тиснения; размер книг in folio.

Это была старинная семейная реликвия, которая состояла из Пятикнижия, Книги Судей, Книги Царств, Книги Пророков, Гемары и Мишны (последние два раздела - Талмуд). Этажерка считалась неприкосновенной. Только отец имел право брать с нее книги и показывать нам. Отец нас не выдворял из кабинета, даже когда к нему приходили по делам, но без него нам в кабинет входить не разрешалось.

Отец носил бороду - правда, не лопатой, а урезанным клином, дома сидел в шелковой ермолке, по утрам и вечерам молился по всем правилам и со всеми атрибутами. В доме тогда еще был полный достаток: помню огромные тяжелые серебряные подсвечники, большой серебряный семисвечник и серебряную ханукальную лампаду, состоявшую из девяти отделений и заправляемую оливковым маслом.

Быт был устоявшийся, еще не тронутый никакими новшествами. Обычаи выполнялись в полном соответствии с установленным веками церемониалом. Разве что молодежь уже не носила пейсов (это длинные, завитые, отращенные на висках волосы), однако даже и это считалось вольнодумством. Время двигалось медленно, все шло по расписанию.

Обедали между двенадцатью и часом дня. После обеда положено было часок-другой соснуть.

По пятницам привозили большой двухведерный медный сифон газированной воды и две корзины пива, а также живую рыбу, цыплят, утку или гуся. Отец, приходя с работы в пятницу днем, обязательно приносил вино "Carmel" либо "Zent Rafael". Утром ежедневно доставляли на дом свежий, еще горячий, хлеб, булочки и разные булочные изделия (рогалики, бублики и пр.). Дважды в день прибывала очень занимательная и сенсационная газета "Биржевые ведомости". Правда, к бирже она не имела никакого отношения.

По вторникам приходили гости, или же взрослые отправлялись в гости, а мы, ребятня, играли в лото. Родители и приходившие к ним друзья и приятели говорили о Толстом, Чехове и вдруг неизвестно откуда вынырнувшем и загремевшем Горьком. Эти разговоры редко затрагивали наши ребячьи умы и чувства. Больше в разговорах взрослых нас интересовали войны: Англо-Бурская и Китайская (Боксерская). Очень интересовали разговоры о чудесах техники - телефоне, автомобиле, о гигантских кораблях...

Но все эти чудеса казались нам куда менее реальными, чем домовые и русалки. Напоминаю: все описанное происходило в мои дошкольные годы - между 1901 и 1903 годами. Тогда вера еще не была поколеблена. Все, за исключением единиц, верили, что Бог вершит судьбы людей, что на каждого в отдельности у Него заведен "лицевой счет".

Среди евреев процветали мессианские настроения, и они с надеждой и тревогой ждали скорого явления Мессии. Но наряду с Богом продолжал жить и дьявол. И хотя в Ветхом завете нет нигде упоминания о дьяволе (разве только Змей-искуситель) и о потусторонней жизни, евреи верили в загробную жизнь, в рай и ад, в нечистую силу наравне с христианами.

Домовые, лешие, водяные и прочие бесы, а также русалки и привидения были реальными персонажами повседневной жизни. Существовали колдуны (кишеф-махеры), знахари и вещие бабки. Часто распространялись слухи о говорящих животных - почему-то чаще всего телятах, - возвещавших о грядущих бедствиях: море, голоде, войнах, погромах... Для большинства Солнце еще вертелось вокруг Земли, а Луна существовала для того, чтобы сменять Солнце в определенные ночи. Каждый человек имел свою звезду на небосводе. Всю эту премудрость мы в первую очередь познавали от нянек, с которыми мы общались больше и даже охотнее, чем с родителями.

Зимы в Бресте были недолгими. Но зимние вечера у топящейся печки были хороши: дрова потрескивают и кто-нибудь рассказывает страшную историю. Жутковато да привлекательно и уютно. Были и зимние увлекательные игры, такие, как лото и самая примитивная карточная игра Пьяница.

II

Как ни странно, но мать свою я помню только с пяти лет. А до этого в поле моего зрения находились только отец и брат Исаак, хотя, как я потом понял, в доме властвовала мать, а не отец. Именно в это время влияние матери стало проявляться все более. Оно сказывалось на нашей повседневной жизни, на душевном состоянии и психике.

Мать моя родилась в Варшаве в семье филолога, журналиста и учителя древнееврейского языка. Дед разрабатывал и совершенствовал грамматику древнееврейского языка и опубликовал первый учебник иврита. Кроме того, он работал в газете, издававшейся на иврите, и учительствовал. Последнее занятие и давало ему не очень большой, но все же заработок на жизнь и содержание семьи. Был он человек неуравновешенный, эгоцентричный, очень сварливый, но умный и интересный.

Мать унаследовала от него все его дурные качества и ни одного хорошего. К тому же была она истерична и зла. Конечно, я понимаю, что так писать о родной и тем более покойной матери не принято. Но приходится, чтобы объяснить, отчего все братья и сестры стали столь грубыми, крикливыми и нетерпимыми.

Мать считала: одно лишь то, что она родилась и прожила до 21 года в Варшаве, ставит ее выше всех брестских жителей. Тем более, что говорила она по-польски, как варшавянка, а брестские жители, если и понимали польский, изъяснялись на нем очень слабо. Считая себя выше окружающих, она желала жить лучше и богаче их. С этого и начались в нашем доме жизнь не по средствам и неурядицы, приведшие в конце концов к разорению.

Но не это было самым большим злом. Перед тем как родилась Маня, мать, поссорившись с отцом, уехала на несколько недель к родителям в Варшаву, куда отец переводил ей деньги на жизнь. Когда семья увеличилась, потребовалось больше прислуги, включая кормилицу для Мани, и отец уже не в силах был жить на три дома (своя семья, семья мачехи и жена в Варшаве). Начались скандалы: сначала редкие, потом чаще и в конце концов ежедневно и ежечасно. Отец из деликатности и боязни огласки все терпеливо сносил... Но чем более он уступал, тем яростнее становилась мать. Дошло до того, что она стала бить отца. А он, который мог бы одним ударом зашибить ее и отучить раз и навсегда от драк и скандалов, почему-то терпел это. Ругаясь с отцом, она извергала ужасную брань. Самое ласковое обращение к детям было: "Когда тебя холера заберет?!" Шлепала она нас и даже избивала походя.

От этого я стал нелюдимым и угрюмым. Мне казалось, что из-за матери все смеются надо мной и презирают. Пережитое в детстве и юности оставило свой отпечаток. Угрюмость, нелюдимость и настороженность по отношению к женщинам сохранились во мне до сих пор.

Очень много в литературе, особенно русской, писалось о материнской любви и преданности. Но, видно, бывают исключения...

Зачем я об этом вспомнил и написал?

Чтобы хоть как-то облегчить душу. Только теперь я понял, как тяжело все таить в себе и как целительна исповедь. Был бы я хоть чуточку верующим, я нашел бы ксендза, чтобы принять католичество и исповедаться. Но я не способен верить. Семья же продолжала расти. Кроме Мани появились уже Абрам и братец Саул, за ним Евсей, а последней - умершая в юности Маруся. Ссоры в доме почти не прекращались.

Мы с Исааком держались особняком от остальных детей и от матери. С ним мы были неразлучны. У него, правда, характер был легче и лучше моего. Он меньше переживал домашние неприятности и легко и свободно держался с людьми.

Я написал о матери только правду. Но не всю.

Справедливости ради следует добавить, что когда мы разорились, она, не прекращая скандалов, все же впряглась в лямку. Работала много и напряженно по хозяйству и делала все, чтобы свести концы с концами. Но все это случилось позже, когда мне уже исполнилось 10 лет и детство осталось позади.

III

В Бресте жил отец моей бабушки с материнской стороны, мой прадед Нахман Коган. До сих пор помню его розовое безмятежное лицо со слегка слезящимися серо-зелеными глазками, а также белые, как лунь, бороду и волосы. Он всегда очень радовался нашему с Исааком приходу. Оживлялся и, хотя был малоразговорчив, с большим вниманием и пониманием относился к нашим рассказам.

Старость его была не очень счастливой: его два сына, обоим уже за пятьдесят, в основном занимались разделом будущего наследства. У прадеда был кирпичный дом с фасадом на центральную улицу и два кирпичных двухэтажных флигеля с чугунными наружными лестницами. И вот сыновья, сами уже имевшие взрослых детей, ежедневно заводили ссоры и даже драки из-за предстоящего раздела наследства.

Желая избавиться от ежедневных скандалов, прадед хотел еще при жизни произвести раздел, но прабабушка Рахиль, властная старуха с орлиным носом (типичная Пиковая Дама с колоды дешевых карт), категорически возражала против этого. Говоря о прабабушке, вспоминаю, что прадед находился в полном у нее подчинении и даже заметно увядал в ее присутствии.

Когда мы с Исааком приходили к прадеду, он в первую очередь начинал нас потчевать легким бессарабским вином и вяленым виноградом. Это были основные товары его оптовой торговли. Угощая нас, он всегда курил трубку. Набивал он ее не обычным турецким табаком, а каким-то особым тютюном, который ему доставляли тоже из Бессарабии. До сих пор помню специфический запах этого тютюна и бой стенных часов с гирями в прадедушкином доме. Мы очень любили сидеть у него и долго засиживались, но сразу же уходили, когда появлялась прабабушка: мы с трудом выносили ее длинные поучения и особенно ее неуважительное отношение к прадедушке.

Из нашей жизни прадедушка ушел как-то незаметно. Он скончался, когда мне исполнилось 8 лет. В тот год мы с Исааком зимовали в Варшаве, у бабушки Этель; дедушка Самуил в ту зиму по своим лингвистическим делам проживал где-то в Вильно. До сих пор, вспоминая о прадедушке, умиляюсь его безмятежностью, добротой и кротостью, которых, к сожалению, я не унаследовал.

IV

Память наша - а может, только моя - очень своеобразна. Вдруг всплывают с большой отчетливостью давно забытые люди и вещи. Так вспомнил я и о Валерштейне. Исчез он из поля моего зрения еще в 1905 году. А до этого бывал у нас очень часто, по два-три раза в неделю. Но затем, очевидно не в силах более переносить грубость и прямые издевательства "нервной дамы", прекратил свои посещения и, по всей вероятности, виделся с отцом вне нашего дома.

Чем же все-таки он обворожил меня тогда? Чем запомнился?

Во-первых, своей наружностью. Он был высокого роста, с бритой бородой и длинными рыжими усами. Главной же особенностью и достоинством его красоты была большая, блестящая, словно отполированная, лобная лысина. Я все детство мечтал о такой лысине - считал ее вершиной красоты.

Валерштейн был тихий, очень деликатный и вежливый человек. Беспросветный бедняк и мечтатель. За все годы, что я его помню, он всегда ходил в одном и том же светлом, в крупную серую и белую клетку, костюме, но всегда выглаженном и чистом. Никогда в споре он не повышал голоса, а только краснел, когда споривший с ним говорил явные нелепости и глупости. Детей у него не было, и я подозреваю, что он молча сносил грубости моей матери из-за привязанности к нам, детям. Даже и теперь, когда я стараюсь в воображении представить себе благородного и аристократического человека, то в первую очередь у меня перед глазами всплывает образ Валерштейна.

V

Дома разговаривали преимущественно на идиш, но также по-польски и по-русски. Вечерами развлекались как умели. Часто пели - в основном русские песни и городские романсы. Отец поигрывал на скрипке. Граммофонов еще не было, а о кинематографе и слыхом не слыхивали. Зато театр в Бресте, конечно, был. Один летний - деревянный, большой, мест на 800, другой - небольшой, мест на 300, зимний, в каменном здании гостиницы.

Помню первое посещение театра. Это было либо осенью 1902 года, либо в начале зимы 1903 года, то есть еще до Японской войны. В город приехала труппа во главе с каким-то знаменитым трагиком. Давали "Уриэля Акосту", и родители собрались в театр. По какой-то причине они решили взять меня с собой, несмотря на рев и решительный протест Исаака, которого, опять же не знаю почему, оставили дома.

Подробнее всего мне запомнились сборы в театр. Мать вырядилась вовсю и, конечно, надела все свои драгоценности: браслеты, кольца, серьги и золотую цепь с часами. Отец надел сюртук с шелковыми лацканами, свежеотглаженные в мастерской полосатые английские брюки, выпустил поверх жилета золотую цепочку, а в жилетный карман положил золотые часы с тремя крышками. Эти часы были предметом нашего с Исааком трепетного благоговения. Увлеченный родительскими туалетами я даже не запомнил во что же нарядили меня.

Но вот подъехал загодя заказанный извозчик. Отец надел норковую шубу с бобровым воротником, мать - лисью ротонду, и мы отправились в театр. Все сборы я ясно помню до сих пор, а вот спектакль - очень смутно. Помню лишь молодого чернокудрого Акосту и седого Акисту. Кто же был знаменитый трагик, не знаю. Но кричали они весьма громко, и кто кого перекричал, сказать не берусь. После первого же действия я заскучал, а в начале второго и вовсе заснул на руках у отца. Даже не помню, как меня доставили домой. Все же, чтобы не ронять своего достоинства, на следующий день я рассказал Исааку содержание пьесы. Рассказ этот мало имел общего со спектаклем и с моими впечатлениями.

МУЗЫКА

I

В Бресте тогда дислоцировалась 2-я пехотная дивизия, в которую входили 5-й Калужский, 6-й Либавский, 7-й Ревельский и 8-й Эстляндский полки. Калужский полк располагался в казармах за городским вокзалом, музкоманда Эстляндского полка находилась шагах в ста от нашего дома, в угловом здании, а летний лагерь Либавского полка был как раз напротив нашего дома, по ту сторону улицы. Оркестры всех полков устраивали соревнования между собой и оркестром крепости.

Летом они обычно выступали в городском саду. У каждого оркестра были свои болельщики, как теперь у хоккеистов. Мы, жившие по соседству с двумя оркестрами, были в привилегированном положении - мы могли слушать их не только летними вечерами в городском саду, но ежедневно во время репетиций и разучивания репертуара. Репертуар этот состоял в основном из маршей походных, парадных и похоронных, а также включал попурри из опер, вальсы и даже кое-что из музыкальной классики.

Главными героями являлись, разумеется, капельмейстеры. До сих пор остались в памяти их фамилии: Певзнер, Шварц, Крейбах и Кунце, хотя и не помню нынче, кто был какого полка. По странному совпадению все капельмейстеры были рыжие и длинноусые, и я свято верил тогда, что капельмейстером может стать только рыжий. За капельмейстерами следовали солисты, особенно на корнете и баритоне - это были, разумеется, вольнонаемные профессиональные музыканты. Вот так и случилось, что я с самого раннего детства привык и очень увлекся музыкой. Особенно мне врезались в память с тех времен Серенада Шуберта, Полонез Огинского, Турецкий марш Моцарта и вальс "Дунайские волны" Берковици.

Полагаю, если бы не обстоятельства, я мог бы сделаться неплохим музыкантом. Так это или нет, теперь уж не скажешь. Во всяком случае, самой сокровенной моей мечтой было тогда стать капельмейстером.

II

Меир Магарил был нашим соседом по двору. Спустя некоторое время он переехал в соседний дом; вход в их двор был уже с другой улицы. Все это происходило позже, но имело большое влияние на меня в музыкальном отношении.

У Меира была большая семья - пятеро детей: одна девочка и четыре мальчика. Сам он был крупный, белесый и полноватый мужчина, а жена его - чернявая и очень маленького роста. У него было затрудненное дыхание, он всегда дышал ртом и достаточно громко. По профессии он был строительным подрядчиком, весьма преуспевающим, и семья его была состоятельной. Он обожал музыку, но кроме него, ему на беду, никто в его семье не чувствовал и не любил музыку. Это очень огорчало Магарила.

Познакомились мы с его семьей, когда мне было 5 лет. Исаак тотчас же подружился с их дочерью Соней, и мы вдвоем стали часто бывать в доме Магарила. Меня сразу же привлек к себе стоявший в кабинете Меира дорогой граммофон марки "Голос хозяина" и удобное кресло-качалка. С самого первого посещения я прилип к кабинету, к качалке, а главное - к граммофону.

Вообще, в их квартире было очень славно и приятно. Всегда пахло свежевымытыми крашеными полами и сдобным печеньем. В комнатах зимой было очень тепло, а летом - приятная свежесть. Но главное, что поражало меня после нашего дома, - это необычайная тишина. Магарил и его жена были малоразговорчивыми и никогда не повышали голоса; все их дети, конечно же, следовали их примеру.

Магарил, заметив мой интерес к граммофону и убедившись, что я внимательно слушаю проигрываемые пластинки, тотчас же завербовал меня к себе в партнеры. Когда мы приходили к ним, Исаак направлялся сразу в комнаты ребят, меня же Меир тут же приглашал к себе в кабинет. Он усаживал меня в качалку, а сам заводил граммофон; иногда он даже разрешал делать это мне самому. И даже когда у них бывали взрослые гости, он неизменно уходил со мной в кабинет к граммофону.

Обращался он со мной, как со взрослым, и спрашивал мое мнение о прослушанной пластинке. И даже если оно не совпадало с его собственным, он никогда не отвергал меня свысока, а старался терпеливо и мягко меня переубедить. К сожалению, его репертуар, вернее набор пластинок, состоял в основном из вокальных произведений, главным образом это были записи канторов.

Наше общение продолжалось два года, из недели в неделю, и я всегда встречал с его стороны любезный прием и чувствовал, что он рад моему приходу. К сожалению, все это внезапно и трагически закончилось. Заболела скарлатиной и скончалась их дочь Соня. Очевидно, тяготясь воспоминаниями, они переехали на новую квартиру в другом конце города, и посещения поневоле стали редкими. Вскоре они еще более разбогатели и уехали из нашего города.

Прошло с тех пор более семидесяти лет, но я все же с благодарностью вспоминаю часы, проведенные в кабинете Магарила.

УЧЕНИЕ

I

В конце лета 1903 года в Бресте проходили крупные военные маневры. Две дивизии "противника" наступали на крепость, и "бои" шли в самом городе. Это продолжалось три дня, и все это время на улицах стреляли из пушек (холостыми зарядами), и шла ружейная пальба. Временами пехота с криками "ура!" шла в атаку. Из крепости раздавались громовые удары тяжелых орудий. Поднимались в воздух и уплывали на восток воздушные шары.

Двадцатый век стучался в ворота...

Восторг наш был беспределен. Это был апофеоз, заключивший наше раннее детство.

Осенью того же года после праздника Суккот меня определили в хедер. А в феврале началась Японская война. Хедер был не обычный, а реформированный; преподавание в нем велось на иврите, без перевода на идиш.

В один из дней октября за нами явился бельфлер, то есть помощник учителя. Он нас ежедневно сопровождал в школу и обратно домой в течение первого года обучения. В школе нас, учеников, было человек 18-20; все одного примерно возраста и одинаковой, иначе говоря никакой, подготовки. Чтению нас обучали без учебников, а прямо по Библии, откуда мы учили буквы, слоги и чтение слов. Писать учились на аспидных (графитовых) дощечках грифелями, то есть белым по черному. Учебный день длился с 8 утра до 6 вечера с двухчасовым перерывом на обед.

Первые дни казались увлекательными из-за новизны, но через месяц-другой все наскучило и приелось. Тем более, что каникул, кроме весенних и осенних праздников, не полагалось - ученье шло круглый год, зимой и летом, даже в самую томительную жару.

Как ни удивительно, но проучившись более двух лет в хедере, я не запомнил ни одного из соучеников. Это, однако, нетрудно объяснить. У нас не существовало перемен между уроками, а значит, не было и совместных игр. Шло бесконечное вдалбливание Библии, а затем и грамматики иврита.

Кстати, учились мы по грамматике, написанной моим дедом по матери, Самуилом Куновским, о котором я уже упоминал.

Это были бы самые унылые годы моего детства, если бы не внезапно грянувшие друг за другом события: Русско-японская война и революция 1905 года. Это несколько оживляло нашу монотонную жизнь в школе. К нашему учителю даже и во время занятий заходили его приятели и знакомые, чтобы поговорить о событиях. Часами мы оставались под надзором бельфлера, которого ни во что не ставили: он был не намного старше нас и сам, в отсутствие учителя, был не прочь порезвиться.

II

Зима... Раннее утро. Сквозь сон слышно, как раскрывают ставни на окнах и няня с кухаркой начинают растапливать печи. Скоро уже придут нас будить, а спать хочется стольже сильно, скольвечером не хотелось ложиться.

Щупаю лоб и под мышкою, может, на мое счастье, у меня поднялась температура; пробую глотать - не болит ли горло. Как назло, все в порядке. Входит кухарка, начинает нас будить - скоро придет бельфлер забрать нас в хедер. Вялые, как сонные мухи, мы с трудом подымаемся и начинаем одеваться, со страхом и отвращением ожидая момента, когда придется пойти на кухню умываться под медным рукомойником с двумя сосками. Да еще кухарка и няня строго следят, чтобы мы мылили шеи да чисто мыли уши.

Но вот мы уже одеты, умыты; на столе - самовар, свежие хрустящие бублики и булки, масло, творожный сыр и обязательное яйцо всмятку и чай с молоком, которых мы не выносим. Это омрачает наше настроение, да к тому же в посеревшие окна видно, как по стеклам наружной рамы текут слезы - значит, во дворе слякотно и противно.

Раздается стук, и входит бельфлер. С вожделением он поглядывает на булки и кипящий самовар. Но у нас с Исааком не хватает сообразительности предложить ему чаю и закусить; к счастью, кухарка сообразительнее нас и приглашает бельфлера к столу. Глядя, как он с аппетитом и даже жадностью пьет чай и жует булку с маслом, мы и сами набрасываемся на завтрак.

Но вот нас упаковывают в пальто, башлыки и глубокие калоши. Выходим... Сразу же нас охватывает сырость, и настроение совсем падает. Молча плетемся мы с бельфлером по улицам, пока не доходим до городской пожарной команды. Ворота пожарного депо распахнуты, открыты и ворота конюшни. Мы подходим к стоящему у колокола дежурному, почтительно здороваемся и справляемся, был ли ночью выезд. Пожарный милостиво объясняет, что погода стоит не пожарная - очень сыро. Исаак достает из нагрудного кармана две утащенные у отца папиросы и отдает их пожарному. Тот, получив папиросы, теряет всякий интерес к нам и говорит: "Проходите скорее, здесь стоять не полагается".

Делать нечего, бредем дальше, а школа уже рядом, всего через два дома. По чугунной наружной лестнице взбираемся на второй этаж, в школу, но на полпути задерживаемся и заглядываем в освещенное окно типографии, расположенной в нижнем этаже. Двигатель в две мужицкие силы вращает маховое колесо плоскопечатной машины, на которой печатаются афиши. Мальчик лет двенадцати крутит колесо "Бостонки", на которой подручный хозяина печатает визитные карточки. Сам же хозяин стоит у "Американки" и нажимает на педаль, печатая на пакетах названия фирм-заказчиков. Это нами видано и перевидано много десятков раз, но мы все же минут около десяти не можем оторваться от этого зрелища.

Только заслышав окрик учителя, мы скрипя сердце отрываемся от окна и входим в школу. В передней комнате бельфлер помогает нам раздеться. В большой классной комнате, хотя печь и топится, еще холодно, комнату только что проветривали.

Рассаживаемся по местам, достаем аспидные доски и грифели, а также Пятикнижие. Ученики по порядку читают предложение за предложением, а учитель растолковывает нам каждое предложение и дополняет своими комментариями.

После первого часа нами овладевает сонная одурь, но спать никак нельзя - учитель хоть и близорук, да зорок: заметив спящего, тотчас заставляет встать и держит на ногах до конца первого урока, который длится более двух часов. Кроме Библии, проходили также грамматику иврита и чистописание.

Когда мне пошел седьмой год, в городе появился новый реформистский хедер Шейнермана. Нас с Исааком родители тотчас же перевели к нему. Шейнерман был человек совершенно иного склада - лодырь и общественный деятель. Заниматься ему с нами было некогда, и с нами занимались крайне нерегулярно то его жена, то его старший сын. В общем, мы ничему не учились и ни в чем не преуспели.

Хедер Шейнермана располагался рядом с Городской думой на Думской площади. Как раз в это время там разбивали городской сквер. Там-то и произошла моя первая встреча с Элей Кавебергом. Случилось это, когда я возвращался один домой (Исаак был занят какими-то сложными делами со своими знакомыми ребятами); в руках у меня были книги и тетради, увязанные ремешком. При входе в сквер меня остановил высокий паренек, длинноногий, кудрявый и по виду очень озорной.

Убегать было поздно - был он совсем близко и, должно быть, бегал быстрее меня. На всякий случай я выпустил сверток с книгами из рук и ухватился за конец ремешка, зная по опыту, что если ударить противника свертком в лицо, то хватит времени убежать. Но паренек даже и не собирался драться. Наоборот, он весьма любезно сообщил мне, что он мой дальний родственник: то ли троюродный дядя, то ли четвероюродный брат. На мой вопрос, почему же он не бывает у нас, раз он наш родственник, от ответил: "Твоя мать очень нервная дама, а я нервных дам не люблю". Крыть было нечем...

Затем он осведомился, где Исаак. Я ему сказал, что Исаак занят какими-то делами. Кавеберг с завистью и искренним восхищением воскликнул: "Вот это оборотистый парень!" Затем он стал расспрашивать меня, как идет мое учение у Шейнермана, заметив кстати, что тот - шарлатан. Поинтересовался он также, знаю ли я уже и русскую грамоту. Для проверки подвел он меня к забору и заставил прочесть написанное. Я прочел без затруднений. Тогда он попросил объяснить прочитанное. Я чистосердечно признался, что не понимаю. Кавеберг, с презрением оглядев меня, заявил: "Я думал, что ты настоящий парень, а ты, оказывается, сосунок!"

Эта первая встреча с Кавебергом мне памятна до последней мелочи, так как мне очень понравился его независимый вид и впечатлили его кудрявые волосы. К тому же он угостил меня очень вкусным свежепросоленным огурцом, одним из двух, бывших в его руках.

III

Кроме школьных дел, мы все были поглощены текущими событиями. Шла Японская война. Хоть я и был еще очень мал, события эти не оставляли даже меня безразличным, и я помню многое из того, что тогда говорилось взрослыми.

В первые недели все были уверены в скорой и блестящей победе. Но после первого же серьезного столкновения у Вафангоу и последовавшего жестокого поражения у Лаояна настроение начало резко меняться. Окружение японцами Порт-Артура и потеря лучших кораблей "Петропавловска" и "Ретвизана" (тогда погибли адмирал Макаров и художник Верещагин) добавили еще больше горечи и разочарования. Началось заметное брожение. Пошли слухи о темных махинациях наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева и генерала Безобразова на реке Ялу (лесные концессии в Манчжурии).

Чувство недовольства все более усиливалось громадными людскими потерями и участившимися призывами из запаса в действующую армию. В сводках главнокомандующего скупо сообщалось об отходах на заранее намеченные позиции, а за этими сообщениями следовали анекдотические рассказы о лихих атаках какого-нибудь казачьего взвода, который разогнал полк японцев. Поток этой глупой болтовни все нарастал и быстро привел к тому, что многие стали даже злорадствовать при известиях о наших поражениях. Только пожилые люди оставались безоговорочно патриотичными и монархически настроенными. А молодежь требовала скорейшего окончания войны, даже ценою поражения. Недовольство войной вскоре начало перерастать в недовольство существующим положением вообще и режимом, в частности.

В городе нашем - тишайшем, уездном - появились представители множества оппозиционных партий, начиная от либералов и кончая левыми эсерами и эсдеками. Повсюду, и довольно открыто, шли бурные дискуссии. В лексиконе появились слова: реформа, конституция, революция и прочие. Все это доходило даже до нашего уровня. Мы с Исааком, конечно, мало что в этом понимали, но со слов старших знали, что царь "обделался" и что дальше так продолжаться не может. Видели мы и то, как заметно оживилось простонародье, а полиция - присмирела. Это уже был канун революции 1905 года. Материально это на нашей семье пока дурным образом не сказалось. Даже наоборот - мы переехали в более просторную квартиру в каменном доме, при котором был очень большой фруктовый сад, хотя и запущенный, но плодоносящий.

(Продолжение в следующем номере)


Воспоминания "В начале века" помещены в качестве приложения в книге коротких рассказов Александра Штейнгауза "Забытое близкое", которая выходит из печати в конце августа 1998 года. Книгу можно купить в издательстве "Stone House".

Справки по телефону: (847) 459-5254 или по e-mail: astonhse@interaccess.com.


Содержание номера Архив Главная страница