Роман КАНТАКУЗИН (Лондон)

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ЭДВАРДИАНСКИЕ ПЕЙЗАЖИ?

Политика, похоже, никакого модернизма больше не принимает. Люди устали от идеологий, подкрепляемых концлагерями. Подобного же отката на старые позиции можно было ожидать и в искусстве - и вот, по некоторым признакам, он начинается, - во всяком случае, в британской живописи.

Мысль о том, что подлинная художественная ценность немыслима без новизны, сравнительно молода: в сегодняшней своей форме она утвердилась в умах лишь в конце прошлого века. Еще во времена Владимира Соловьева полагали, что искусство должно быть высоким. Его назначение видели в том, чтобы гармонизировать человеческую жизнь и возвышать душу. Но вот сначала во Франции, а затем - с особой силой - в России сложилось представление о современном искусстве - в отличие от просто искусства. Традиционность стала приравниваться к пошлости. Слово подражатель произносилось с небывалым презрением. Оказалось вдруг, что подлинный художник должен быть бунтарем, иначе ему грош цена. Художники словно бы решили поквитаться с обывателем за тех своих предшественников, которые умирали непризнанными, а после смерти попали в Лувр и Уффици. Внешнее же отличие эпохи модернизма от прежних эпох было чисто рыночным: впервые в истории искусства вызов обществу можно было выгодно продать самому этому обществу. У скандала появилась рыночная стоимость. Всяческие измы расхватывались, как горячие пирожки. Эти настроения шли рука об руку с общей стремительной демократизацией европейского общества - и на фоне ошеломляющих открытий в физике. Революция была повсюду. Само слово революция окрыляло и будоражило миллионы. За эстетической левизной стоял надменный интеллектуализм. Общество и искусство преобразовывались от имени разума, во имя разума - и без всякой оглядки на чувства. Разум фетишизировался.

Спросим себя: давно ли казалось, что после кубизма - после Пикассо и Брака - с фигуративной живописью покончено навсегда? Успехи цветной фотографии и кино еще усилили это впечатление. Добротное изображение людей и пейзажей сделалось ненужным. В моду вошла схема - абстракция во всех своих мыслимых проявлениях. Богачи платили колоссальные деньги за не радующие глаз картины, которых сами не понимали. Этого требовал хороший тон. Реалистическое полотно могло испортить им репутацию прогрессивных и мыслящих людей. Печать порою подсмеивалась над откровенными профанациями, протаскиваемыми в музеи под видом шедевров, но в целом спекулятивный подход в искусстве утвердился - и вот уже десятилетия держит в плену наши вкусы. Его индикатор - спрос. Но недавно стрелка этого чуткого прибора качнулась в другую сторону...

Художник Эндрю Уайт

Молодой британский художник Эндрю Уайт из графства Линкольншир годами перебивался с хлеба на квас, зарабатывая какую-нибудь тысячу фунтов в год. Он разъезжал по стране и писал преимущественно сельские пейзажи. Еще в бытность студентом школы имени Феликса Слейда при Лондонском университете он зарекомендовал себя консерватором. В школе, разумеется, процветала живопись идейная, прогрессивная - иначе говоря, абстрактная. На Уайта, любовно и подолгу выписывавшего детали, с одинаковым пренебрежением смотрели и однокашники, и преподаватели. Но этот чудак твердо решил для себя: "Буду бедствовать, а принципами не поступлюсь. Искусство должно служить красоте, отвечать запросам не только разума, но и сердца, а труд, за который мне платят, должен быть честным трудом".

В один прекрасный день этот старомодный и, казалось бы, безнадежный подход начал приносить плоды - то есть доходы. Пять лет лишений сменились для Уайта шумным успехом. На недавней выставке его картины шли нарасхват; он продал и получил заказов на многие десятки тысяч. Правда, высоколобые критики продолжают морщиться, называя работы Уайта сентиментальной мазней. Правда и то, что в этом упреке есть доля истины. К сельским пейзажам у художника добавились ностальгические стилизации на темы эдвардианской эпохи - той самой эпохи начала столетия, когда в искусстве началась перманентная революция, но сельская Англия еще оставалась "доброй старой Англией". Полотна Уайта воскрешают ее. Они трогают своей простотой и добротностью. Работает художник медленно, как старые мастера, выдает не более десяти-пятнадцати полотен в год. Костюмы, фигуры и лица выписаны у него с непривычной для нашего времени тщательностью, и эта манера нашла дорогу к сердцам, стосковавшимся по естественности. Можно полагать, что люди, наконец, справились с комплексом голого короля и решили не вешать на стены своих домов того, что им совершенно не нравится.

Одна из последних картин Уайта

Эндрю Уайт консервативен и в быту. Он религиозен, сторонится грязноватой, по его мнению, жизни богемы - и даже телевизора дома не держит. Моделью для его эдвардианских женщин, в их длинных платьях, а иной раз и с шалью на плечах, нередко служит ему его жена Рэйчл.

Открыл Уайта оценщик одной из йоркширских картинных галерей Спенсер Коулман. Для начала он попросил у Уайта всего пять картин для международной выставки на острове Джерси. Эффект превзошел все ожидания. По словам оценщика, все пять были куплены первым же человеком, переступившим порог выставки, - и за приличные деньги: по две тысячи каждая. Другие ценители немедленно заказали Уайту полотна для своих коллекций. Так все это началось. Теперь на персональные выставки Уайта съезжаются специалисты из других стран, а его работы идут уже дороже, чем по 10 тысяч фунтов. Коулман, ставший агентом Уайта, полагает, что вскоре Уайт будет приглашен ко двору - и кроме королевы его картины будут по карману разве что американским набобам.