Содержание номера Архив Главная страница


Роман КАНТАКУЗИН (Лондон)

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ЭДВАРДИАНСКИЕ ПЕЙЗАЖИ?

Политика, похоже, никакого модернизма больше не принимает. Люди устали от идеологий, подкрепляемых концлагерями. Подобного же отката на старые позиции можно было ожидать и в искусстве - и вот, по некоторым признакам, он начинается, - во всяком случае, в британской живописи.

Мысль о том, что подлинная художественная ценность немыслима без новизны, сравнительно молода: в сегодняшней своей форме она утвердилась в умах лишь в конце прошлого века. Еще во времена Владимира Соловьева полагали, что искусство должно быть высоким. Его назначение видели в том, чтобы гармонизировать человеческую жизнь и возвышать душу. Но вот сначала во Франции, а затем - с особой силой - в России сложилось представление о современном искусстве - в отличие от просто искусства. Традиционность стала приравниваться к пошлости. Слово подражатель произносилось с небывалым презрением. Оказалось вдруг, что подлинный художник должен быть бунтарем, иначе ему грош цена. Художники словно бы решили поквитаться с обывателем за тех своих предшественников, которые умирали непризнанными, а после смерти попали в Лувр и Уффици. Внешнее же отличие эпохи модернизма от прежних эпох было чисто рыночным: впервые в истории искусства вызов обществу можно было выгодно продать самому этому обществу. У скандала появилась рыночная стоимость. Всяческие измы расхватывались, как горячие пирожки. Эти настроения шли рука об руку с общей стремительной демократизацией европейского общества - и на фоне ошеломляющих открытий в физике. Революция была повсюду. Само слово революция окрыляло и будоражило миллионы. За эстетической левизной стоял надменный интеллектуализм. Общество и искусство преобразовывались от имени разума, во имя разума - и без всякой оглядки на чувства. Разум фетишизировался.

Спросим себя: давно ли казалось, что после кубизма - после Пикассо и Брака - с фигуративной живописью покончено навсегда? Успехи цветной фотографии и кино еще усилили это впечатление. Добротное изображение людей и пейзажей сделалось ненужным. В моду вошла схема - абстракция во всех своих мыслимых проявлениях. Богачи платили колоссальные деньги за не радующие глаз картины, которых сами не понимали. Этого требовал хороший тон. Реалистическое полотно могло испортить им репутацию прогрессивных и мыслящих людей. Печать порою подсмеивалась над откровенными профанациями, протаскиваемыми в музеи под видом шедевров, но в целом спекулятивный подход в искусстве утвердился - и вот уже десятилетия держит в плену наши вкусы. Его индикатор - спрос. Но недавно стрелка этого чуткого прибора качнулась в другую сторону...

Художник Эндрю Уайт

Молодой британский художник Эндрю Уайт из графства Линкольншир годами перебивался с хлеба на квас, зарабатывая какую-нибудь тысячу фунтов в год. Он разъезжал по стране и писал преимущественно сельские пейзажи. Еще в бытность студентом школы имени Феликса Слейда при Лондонском университете он зарекомендовал себя консерватором. В школе, разумеется, процветала живопись идейная, прогрессивная - иначе говоря, абстрактная. На Уайта, любовно и подолгу выписывавшего детали, с одинаковым пренебрежением смотрели и однокашники, и преподаватели. Но этот чудак твердо решил для себя: "Буду бедствовать, а принципами не поступлюсь. Искусство должно служить красоте, отвечать запросам не только разума, но и сердца, а труд, за который мне платят, должен быть честным трудом".

В один прекрасный день этот старомодный и, казалось бы, безнадежный подход начал приносить плоды - то есть доходы. Пять лет лишений сменились для Уайта шумным успехом. На недавней выставке его картины шли нарасхват; он продал и получил заказов на многие десятки тысяч. Правда, высоколобые критики продолжают морщиться, называя работы Уайта сентиментальной мазней. Правда и то, что в этом упреке есть доля истины. К сельским пейзажам у художника добавились ностальгические стилизации на темы эдвардианской эпохи - той самой эпохи начала столетия, когда в искусстве началась перманентная революция, но сельская Англия еще оставалась "доброй старой Англией". Полотна Уайта воскрешают ее. Они трогают своей простотой и добротностью. Работает художник медленно, как старые мастера, выдает не более десяти-пятнадцати полотен в год. Костюмы, фигуры и лица выписаны у него с непривычной для нашего времени тщательностью, и эта манера нашла дорогу к сердцам, стосковавшимся по естественности. Можно полагать, что люди, наконец, справились с комплексом голого короля и решили не вешать на стены своих домов того, что им совершенно не нравится.

Одна из последних картин Уайта

Эндрю Уайт консервативен и в быту. Он религиозен, сторонится грязноватой, по его мнению, жизни богемы - и даже телевизора дома не держит. Моделью для его эдвардианских женщин, в их длинных платьях, а иной раз и с шалью на плечах, нередко служит ему его жена Рэйчл.

Открыл Уайта оценщик одной из йоркширских картинных галерей Спенсер Коулман. Для начала он попросил у Уайта всего пять картин для международной выставки на острове Джерси. Эффект превзошел все ожидания. По словам оценщика, все пять были куплены первым же человеком, переступившим порог выставки, - и за приличные деньги: по две тысячи каждая. Другие ценители немедленно заказали Уайту полотна для своих коллекций. Так все это началось. Теперь на персональные выставки Уайта съезжаются специалисты из других стран, а его работы идут уже дороже, чем по 10 тысяч фунтов. Коулман, ставший агентом Уайта, полагает, что вскоре Уайт будет приглашен ко двору - и кроме королевы его картины будут по карману разве что американским набобам.


Содержание номера Архив Главная страница