Содержание номера Архив Главная страница


Револьд БАНЧУКОВ (Германия)

ЛЕГЕНДЫ В ПОЭЗИИ

Во многие поэтические произведения разных лет вошли и легендарный Геракл, и Ахилл со своей уязвимой пятой, и Пигмалион, сделавший из слоновой кости статую прекрасной Галатеи и влюбившийся в нее, и фракийский певец Орфей со своей женой Эвридикой, и благочестивая супружеская чета Филемон и Бавкида. Сотни стихов и поэм написаны об Икаре, который, забыв наказ своего отца Дедала, подлетел близко к солнцу, и когда жар растопил воск на крыльях, упал в море, названное впоследствии Икарийским.

К средневековой немецкой легенде о Крысолове обращались и Г.Гейне, и И.В.Гете, и В.Брюсов, и М.Цветаева, и Л.Мартынов, и И.Бродский и даже Алла Пугачева - автор песни о Крысолове.

Все эти и другие примеры в большей или меньшей степени фигурируют в широком читательском обиходе, поэтому я остановлю внимание на малоизвестном материале, знакомом только узкому кругу исследователей поэзии. Причем речь пойдет не о мифах или легендах, зафиксированных в печатных источниках, - это будут легенды, передаваемые из уст в уста, никем и никогда не упомянутые в связи с поэтическими произведениями.

Известно, что отношение Ярослава Смелякова к жене А.Пушкина Наталье Николаевне было однозначно негативным. Написанное в 50-ые годы первое стихотворение о ней, "Натали", было проникнуто чувством непримиримого гнева - в духе старинного стихотворения Марины Цветаевой "Счастие или грусть... " (1916) и обжигающей своей резкостью статьи Анны Ахматовой "Гибель Пушкина".

Мы не забыли и сегодня,
что для тебя, дитя балов,
был мелкий шепот старой сводни
важнее пушкинских стихов -

эту финальную строфу "Натали" стоит сравнить с маленькими фрагментами из книги М.Цветаевой "Мой Пушкин" ("Зал и бал - естественная родина Гончаровой"; "Страсть к балам - то же, что пушкинская страсть к стихам...") и с отрывком из письма Пушкина к Л.Геккерну от 26 января 1837 года: "Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему незаконнорожденному или так называемому сыну... Подобно бессовестной старухе вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего сына", а также с одним реальным фактом из семейной жизни Пушкиных: Наталья Николаевна стихов своего гениального мужа не читала, а однажды, когда муж читал стихи, "успокоила" его: "Читайте, читайте, я не слушаю".

Все соответствует правде жизни в последней строфе "Натали", но реального, опирающегося на житейские факты объяснения трех предфинальных строф я за долгие годы изучения русской поэзии найти не смог:

Еще живя в сыром подвале,
где пахли плесенью углы,
мы их по пальцам сосчитали,
твои дворцовые балы.

И не забыли тот, в который,
раба страстишечек своих,
толкалась ты на верхних хорах
среди чиновниц и купчих.

И, замирая то и дело,
боясь, чтоб Пушкин не узнал,
с мольбою жадною глядела
в ту бездну, где крутился бал.

Так Я.Смеляков придумал или, скорее всего, повторил (не подтвержденный буквально всеми материалами о Пушкине!) легенду-случай о том, как Наталья Николаевна якобы без спроса Пушкина, тайком, отправилась на бал, где она "толпилась... на верхних хорах среди чиновниц и купчих", чтобы хоть немного поглядеть "в ту бездну, где крутился бал" и побыть в столь милой ее сердцу обстановке. Как я уже отметил, никакого подтверждения сказанному нет. Слух, выдумка, легенда - кто знает... Да, многое в поэзии построено на предположениях, версиях, даже выдумке. Помню, как на занятиях в пединституте возникли трудности при "расшифровке" строфы из стихотворения А.Вознесенского "Грех":

А гениальный грешник
пред будущим грешен был
не тем, что любил черешни,
был грешен, что - не убил.

Известны обстоятельства дуэли Лермонтова и Мартынова. Вызван был Лермонтов, и поэтому он обладал правом первого выстрела. Мартынов от примирения отказался. "У меня рука на тебя не подымется", - сказал Лермонтов и выстрелил в воздух. "Зато моя подымется!" - злобно ответил Мартынов. Пятнадцать шагов их разделяло, но Мартынов сделал пять шагов вперед. Лермонтов был застрелен в упор. Что же касается того, что Лермонтов, стоя у барьера, якобы ел черешни, это не более чем легенда, чья-то красивая и давняя выдумка.

Воспоминаний о дуэли лермонтовский секундант М.Глебов не оставил (он вскоре погиб), другой секундант, А.Васильчиков, и несколько присутствовавших на дуэли знакомых обоих дуэлянтов, считавших, что Мартынов не станет стрелять в своего друга, что дуэли собственно не будет и что всех их без исключения ждет заранее приготовленный ужин, в своих воспоминаниях ни о каких "черешнях" не упоминают.

Не Лермонтов, а Пушкин, находясь в Кишиневе, на дуэль с Зубовым принес черешни и, словно один из персонажей его будущей повести "Выстрел", пока в него целились, выбирал спелые ягоды и выплевывал косточки.

Когда я давным-давно у своего литстудийца, молодого поэта Вадима Фурсова (он стал не поэтом, а профессором строительного института), спросил, откуда у него в стихотворении о Лермонтове такие строки:

И косточки черешен спелых
Мартынову летят в лицо,

- то услышал короткий ответ: "Говорят..."

Никто не знает, как возникла легенда, будто на московском тракте, уже при въезде в Москву, бронзовый монумент - памятник Пушкину работы А.Опекушина, который в 1880 году будет открыт на Тверском бульваре, - повстречался с санями, на которых везли гроб с прахом Анны Петровны Керн.

Доподлинно известно другое: А.Керн (1800-79) еще при жизни завещала похоронить ее рядом с мужем (второй муж А.Керн - А.Марков-Виноградский - был похоронен в поместье Прямухино, Тверской губернии). Гроб с телом Керн привезли по железной дороге (!) до Торжка. Бездорожье помешало проехать из Торжка в Прямухино. Керн похоронили в небольшой деревеньке Прутня, в шести километрах от Торжка.

Я уже не говорю о несовпадении дат: А.Керн была похоронена осенью 1879 года, а памятник поэту ввозили в Москву в начале 1880 года, зимой. Однако эта трогательная выдумка вошла в одну из старых энциклопедий ("...Она скончалась в бедности. По странной случайности гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву"), отразилась в стихотворении "Встреча", принадлежащем перу забытого поэта 20-х годов Георгия Шенгели, а уже в 60-е годы нашего века стала эпиграфом (и сюжетом!) для стихотворения Павла Григорьевича Антокольского "Баллада о чудном мгновении":

Так в последний раз они повстречались,
Ничего не помня, ни о чем не печалясь.
Так метель крылом своим безрассудным
Осенила их во мгновении чудном.
Так метель обвенчала нежно и грозно
Смертный прах старухи с бессмертною бронзой,
Двух любовников страстных, отпылавших розно,
Что простились рано и встретились поздно.

Приведу эпиграф к стихотворению Иосифа Бродского "Определение поэзии": "Существует своего рода легенда, что перед расстрелом Фредерико Гарсия Лорка увидал, как над головами солдат поднимается солнце, и тогда он произнес: "А все-таки восходит солнце". Возможно, это было началом стихотворения".

А еще существует легенда о том, как расстреливали Гумилева. На приказ командующего расстрелом:

- Поэт Гумилев, выйти из строя!

- Здесь нет поэта Гумилева, здесь есть гвардейский офицер Гумилев.

Приведу фрагмент из воспоминаний Николая Оцупа о Гумилеве - добровольце Первой мировой, обладателе трех Георгиев:

"Потом какие-то таинственные очевидцы рассказывали кому-то, как стойко Гумилев встретил смерть. Что это за очевидцы, я не знаю - и без их свидетельства нам, друзьям покойного, было ясно, что Гумилев умер достойно своей славы мужественного и стойкого человека" (из книги "Николай Гумилев в воспоминаниях современников", Дюссельдорф, 1989).

Уже потом, после возникновения и "хождения" легенды, появилось немало стихов:

И в миг расстрела он глядел в упор
В глаз вечности винтовочного дула.
И смерть его, заканчивая спор
С Поэзией, в полете не свернула.
Михаил Дудин

Царскосельскому Киплингу1
Пофартило сберечь
Офицерскую выправку
И надменную речь.
Владимир Корнилов.

В стихотворении "Гумилев", написанном в 1935 году во Владимирской тюрьме Даниилом Андреевым, сыном классика русской прозы Леонида Андреева, выражена вера автора в то, что в свой последний час он сумеет быть таким, каким был на краю жизни Николай Гумилев:

Я сумею скончаться один,
Как поэт, как мужчина и воин.

И в заключение упомяну о Елизавете Юрьевне Кузьминой-Караваевой, в прошлом 16-летней гимназистке, пришедшей к Блоку, чтобы рассказать о своей любви и сомнениях (это ей посвящено блоковское стихотворение "Когда вы стоите на моем пути..."), впоследствии эмигрантке, ставшей матерью Марией, участницей французского Сопротивления.

Прославленная мать Мария погибла 31 марта 1945 года в фашистском концлагере Равенсбрюк. Существует передаваемая из уст в уста легенда о том, что мать Мария, увидев, как осужденной на смерть русской узнице трудно расставаться с жизнью, обменялась с девушкой курткой с номером заключенного и смело шагнула навстречу своей гибели.

О легендах в поэзии можно рассказывать бесконечно...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница