Содержание номера Архив Главная страница


Израиль ШТЕЙНГАУЗ

СТО ЛЕТ НАЗАД

К ЧИТАТЕЛЮ

Израиль Моисеевич Штейнгауз. 1970 г.

В январе 1998 года моему отцу исполнилось бы 100 лет. Он прожил 79. Он отказался уезжать со мной в Америку, не хотел сделаться обузой. Я же никак не мог оставаться в Москве. И уехал, оставив его на попечение его сестры Марии. Я убедил себя, что он приедет ко мне после того, как я найду работу. Я почти верил, что так именно оно и произойдет. Конечно же, я лгал самому себе и в глубине души знал, что совершаю предательство. Но выбора у меня действительно не было. Меньше чем через 2 года со дня моего отъезда отца не стало.

В 1997 году письма из Чикаго в Москву и из Москвы в Чикаго регулярно пропадают. Но в 1975-77 годы, в самые тяжелые брежневские годы, московская почта, как это ни удивительно, регулярно доставляла отцу мои письма и так же регулярно пересылала его письма в Америку. Мы переписывались часто и иногда говорили по телефону. Но самое главное, что невозможно было высказать, в особенности по телефону, доверялось письмам. Не помню уж, как это случилось, но в дополнение к обычным письмам отец начал посылать мне страницы с воспоминаниями о своем детстве.

В последние 2 года жизни он почти ослеп. Страницы его писем написаны, как говорится, "вкривь и вкось", но почерк, ясный и уверенный, выработанный еще в гимназии, сохранился. Я собрал все эти листки, покрытые косыми, съезжающими направо вниз строками, и перепечатал их один за другим. То, что в письмах читалось неравномерными, разрозненными отрывками, неожиданно слилось в цельный, удивительно правдивый и прекрасно написанный рассказ. Поражает меня: как старый, почти слепой человек, не имея под рукой ни черновиков, ни, тем более, готового текста, мог писать, письмо за письмом, связанный календарно и логически последовательный рассказ. К тому же он никогда не повторялся.

Теперь уж не спросишь...

Рассказ обрывается летом 1914 года. Отец на этом и остановился. Было это уже совсем незадолго до его смерти. Продолжил бы он свой рассказ, если бы судьба дала ему больше времени? Я не уверен. Он очень редко говорил о себе. Я никогда не слышал от него, как же складывалась его жизнь после начала Первой мировой войны. Известно мне лишь, что в феврале 1917-го, когда отцу исполнилось 19, он был призван и направлен в юнкерское училище в числе первых еврейских юношей, допущенных Февральской революцией в офицерские училища. Октябрьская революция с юнкерскими училищами покончила. Отец оказался в Одессе, где поступил изучать медицину. Но скоро ему пришлось оставить учебу: в Одессу пришел тяжелый голод. Он вернулся в Екатеринослав, куда вся семья бежала из Бреста от немцев.

После революции в городе не было мира. Кто бы ни врывался в город, евреев громили. В один из многих бандитских налетов на город отец вышел на улицу, чтобы помочь красным отстреливаться то ли от гайдамаков, то ли от сердюков, то ли от махновцев или от директории, или кого-то еще. Нынче уж не узнаешь. Но один факт был ясен: надо было обороняться. Пригодилось отцу его артиллерийское обучение, но пути назад, из армии, уже не было.

Его старший брат Исаак вернулся с войны с Георгиевским крестом и вскоре оказался с красными. Карьера его была молниеносной. Он служил на Восточном фронте под началом Тухачевского. К 20-му году он в возрасте 23 лет был уже командующим одной из запасных армий на Волге. Я думаю, что он был самым молодым командующим армией за всю историю Советских вооруженных сил. В 1918 или 1919 году его арестовала ЧК, но вскоре выпустила, и он вернулся в действующую армию. Какое-то время он служил на Северном Кавказе. Не знаю кем. Знаю по публикациям "Нового мира", что он сыграл важную роль в спасении северокавказских зубров, сохраненных в охотничьем имении Великого князя Николая Николаевича, но подвергшихся почти полному истреблению в Гражданскую. Зубры были спасены и просуществовали до 1937 года. В этом страшном для людей году не лучше было и животным. Все кавказские зубры вымерли то ли от какой-то эпизоотии, а вернее от того, что всех людей, которые следили за зубрами и защищали их, уничтожили.

Во второй раз Исаака арестовали уже при нэпе. Он покинул военную службу и подался в бизнес. В частности, он основал Мосгорсправку и был одним из тех, кто организовал первую Сельскохозяйственную выставку 1923 года. В 1938 году его карьера оборвалась на Урале, в Свердловске, где он был арестован в третий, и последний, раз. Его жену тоже арестовали, а сына отправили в специальный детский приемник в деревне Камень, кажется в верховьях Оби.

О своей службе в Красной Армии отец мне не рассказывал; чувствовалось, что он не только не любил вспоминать, но и Армию, как и все советское, тоже не любил.

Израиль и Евгения Штейнгаузы. 1923 г.

К несчастью, мама тоже очень мало рассказывала о себе. Она была москвичкой. Ее отец, мануфактурщик, купец первой гильдии и московский почетный гражданин, унаследовал дело от своего отца, который, по некоторым сведениям, был сыном кантониста, сохранившего иудейство, и шестым прямым потомком Баал Шем Това (основателя хасидизма). О религиозной жизни прапрадеда и прадеда не знаю ничего, но один факт более или менее достоверен: прапрадед, или даже его отец, основал дело. И ни где-нибудь, а в классическом Бердичеве, и преуспел. Отец моей матери унаследовал дело, и оно процветало уже в московском Китай-городе. Мама закончила частную гимназию в Москве, как раз к началу революции.

В молодости мама была прехорошенькая и очень компанейская. Водила компанию с режиссером Барнетом, со скульптором Чайковым, с художником Тышлером и другими молодыми талантливыми людьми, ждавшими своего часа. Да только час этот был для каждого свой: для многих это был час ночного звонка в дверь.

Как и где встретились мои родители, я не знаю. Знаю, что во время Гражданской войны мама какое-то время служила "пиш-барышней", то есть машинисткой, в секретариате Куйбышева. Мама очень хотела стать певицей, но учиться ее не допускали как дочь "нетрудового элемента". Поначалу были деньги, и она занималась частным образом с Авраамеком и Зарудной (женой Ипполитова-Иванова). У мамы был несравненный голос - чистое сильное, максаковского тембра, меццо-сопрано. И я все еще помню, как однажды она пела среди высоченных сосен, окружавших Олений пруд в Измайлове, неподалеку от дачи скульптора Меркурова. Она тогда спела арию Далилы и вслед арию Леля. 65 лет минуло, а я помню ее голос, отдающийся в золотых стволах сосен, и неповторимый шум бора.

Певицей она так и не стала. Пришли 30-е годы. Слава Богу, ни отца, ни мать не арестовали. Мама пошла печатать в райсовет. Отца уволили с работы на военном заводе "Мастяжарт". С годами происхождение названия МАСтерские ТЯЖелой АРТиллерии забыли и стали называть завод "Мостяжарт". Официально отца уволили "по собственному желанию". А фактически наша семья представляла собой классический букет враждебных пролетарскому государству "подозрительностей". Отец находился под подозрением потому, что место его рождения, город Брест-Литовск, оказался на территории иностранного государства (Польши). По этой же причине следовало бы закрыть и завод, который был основан еще в царские времена в Брест-Литовске и стал в 1914 году беженцем из Брестской крепости. По странной прихоти судьбы из всех возможных мест работы в Москве отец нашел своего "земляка". Разумеется, "иностранное" место рождения послужило поводом к увольнению тысяч и тысяч людей, имевших неосторожность родиться на территориях, отошедших к Польше и трем прибалтийским республикам. Но это было далеко не самым важным пунктом. Главнейшим был арест Исаака (брата отца) и то, что отец вытребовал из спецприемника и усыновил Кира - сына Исаака. Мы, разумеется, знали, что и мамино "буржуазное" происхождение могло в любую минуту погубить нас. И не только происхождение. Ее отец, брат и две ее сестры покинули Россию в самом начале 20-х годов. Брат с 1922 года обосновался в Палестине и стал фермером, а ее отец и две сестры, как и положено большинству эмигрантов первой волны, жили в Париже. Иметь родственников, убежавших от "товарищей" за границу, было в 30-е годы почти так же опасно, как иметь родственников, репрессированных по 58-ой статье. "К счастью", мама перестала переписываться со своими задолго до убийства Кирова, и отец о маминых родственниках не упоминал в своих анкетах. Мы ничего не знали о них, но жили под страхом, что "там, на Лубянке", могут об этом пронюхать. Только уже гораздо позже, в середине 50-х, до мамы дошло известие о гибели ее отца и одной из сестер в Освенциме. Ах, как же мама плакала!

Но и это было еще не все. Была с нами Александра Николаевна Логвинова, моя дорогая и незабвенная названая бабка, которую я любил несравненно больше, чем мою кровную бабушку, мать отца.

В 1927 году по причине "наличия отсутствия" жилплощади, не предвидя еще грядущих событий и невероятных перемен, отец решил переехать в Пензу. Он заведовал Осоавиахимовским магазином "Самолет". Поначалу все было хорошо. Мы снимали просторную квартиру. У родителей появились друзья - в основном инструкторы из Пензенской летной школы и один расстриженный священник.

"Великий перелом" - самый правдивый большевистский термин: в 1929 году большевики действительно переломили... И не что иное, как хребет русского крестьянства, а заодно и всей уездной России. В Пензу приполз голод.

Отец понял, что необходимо вернуться в Москву. Но и Москва уже стала совсем иной. Массы людей нахлынули в город. Найти жилье было совершенно невозможно. Два года отцу пришлось ютиться где попало и работать ради жилья на заводе #67 "Мастяжарт", который строил в 1931 году 32-квартирный дом для ИТР на Щербаковской улице.

Александра Николаевна Логвинова (1871-1953). Москва, 1948 г.

А мы оставались в Пензе до мая 1932 года. Все наши знакомые летчики ушли в военную авиацию. В доме стало холодно, мрачно и голодно. Золотая моя нянька Вера привезла из деревни своего сына Егорку. Мама и Вера уходили работать и оставляли нам с Егором по небольшому ломтю непропеченного черного хлеба. А еще с нами жили серый котенок да белый гусак Тега, которого держали на откорм.

Отец присылал из Москвы деньги и даже посылки, но не хватало. И тут кто-то посулил маме переводческую работу. Это вскоре привело к тому, что мама решила освежить в памяти свои знания английского, французского и немецкого. Так (а как именно, я не знаю) появилась в нашей жизни Александра Николаевна Логвинова, бывшая институтка с фрейлинским аграфом, бывшая наследница имений в Пензенской и Саратовской губерниях, по социальному положению лишенка, обобранная вчистую чекистами.

В 1932 году все мы: мама, я, Александра Николаевна, Вера, Егорка - двинулись в Москву. Вера сразу же устроилась на заводе #24 и получила на себя и Егора комнатку в новом бараке. А Алексадра Николаевна осталась жить с нами. Как ни старалась Александра Николаевна опроститься, ее речь, походка, ковровая сумка и две пикейные панамки, на которые даже чекисты не позарились, выдавали ее происхождение.

В 38-м году мне было 12, и самым опасным для нашей семьи мне представлялось родство с "врагом народа". Скорее всего, так оно и было в действительности, но, глядя назад, не могу не отдать должного всей совокупности "отягчающих обстоятельств". Они долго тяготели над отцом и матерью и, по преемству, надо мной вплоть до середины 1956 года.

Дом, в котором мы жили, не принадлежал городу, его владельцем считался завод. Поэтому, уволив отца с работы, начальники отдела кадров (их в результате арестов сменилось несколько) нас регулярно пытались выселить на улицу. К счастью, перед самой войной нам разрешили поменять две наши комнаты на одну комнатенку в ЖАКТе на Преображенке. Хотя в 1937 году ЖАКТы (Жилищно-арендные кооперативные товарищества) отменили, практика еще оставалась прежней - из жактовских домов не выселяли. В 1941 году отца призвали, но быстро отпустили по здоровью. И он вернулся на работу в системе Наркомата электростанций.

В 1951 отцу дали 2 комнаты в новом доме Министерства электростанций на Краснопресненской набережной. Нас уже было пятеро: отец, мама да я с женой и сыном Юрием. Этот дом, ближайший к "Белому дому", стоит и поныне. Здесь в 1969 году умерла мама, отсюда в 1977 году отца увезли в больницу, где он и скончался.

Сестра отца, Маня, самоотверженно помогала ему до самого конца. Она пережила отца на несколько лет. Она жила и умерла в той же коммунальной квартире, что и отец.

Этот большой дом на Краснопресненской набережной, выстроенный пленными немцами, стоит и поныне. Я это знаю точно, потому что увидел его через 18 лет после того, как покинул Россию. Случилось это в 1993 году, в дни усмирения Руцкого. Они совпали с ранними днями моей "новой", иначе сказать - пенсионерской, жизни. Я привыкал к этой жизни дома, в одном из дальних чикагских предместий. Свободного времени было невпроворот. И хотя я положил себе включать телевизор только на короткое время, правило это было забыто в те дни. Не отрываясь от экрана телевизора, следил я за небывалыми событиями. И тогда-то, скорее всего в последний раз в жизни, я увидел дом, в котором я прожил столько лет, в котором рос мой незабвенный и так рано ушедший сын Юрий, в котором умерли мама, отец и тетка...

Если смотреть через Москву-реку от гостиницы "Украина", он находится слева от Белого дома. Дом случайно попал в кадр, когда ельцинский танк сделал первый выстрел по Белому дому. Ни отца, ни мамы, ни старых жильцов уже давно не было в живых. Но могу себе живо представить их всех, перепуганных, но полных любопытства, наблюдающих за событиями с кухонного балкона.

Мои самые счастливые воспоминания об отце связаны с серьезной музыкой. Он приучил меня любить и понимать музыку. Он великолепно знал литературу, поэзию, живопись. Но его знание музыки было феноменальным. Часто мы слушали музыку вдвоем. Нам не нужно было слов, так хорошо понимали мы друг друга в эти часы.

Помещая воспоминания отца как приложение к книге моих рассказов, я использую единственный шанс спасти их от полного исчезновения. Как мои рассказы являются для меня "незабываемым близким", так и его воспоминания были для него "его собственным незабываемым близким". Жизни мамы и отца были во многом определены их детскими годами. Их жизни связали меня и моего Юрика с запретным прошлым, о котором советская власть заказала им вспоминать и рассказывать. Но прошлое это жило в них своей жизнью и по каплям просачивалось наружу: иной раз - словами, но чаще отношением к жизни, к окружающему. Это прошлое перешло, часто на уровне подсознания, ко мне и Юрику и повлияло на нас обоих неизгладимо. Стали мы от этого счастливее? Я не знаю. Знаю одно: наша с Юриком память простерлась далеко назад, в досоветское, сделала нас богаче и разумнее.

Я уверен, что воспоминания моего отца окажутся интересным источником для всех, кто хочет понять, что стало бы с Россией, если бы не глупый и несчастный Николашка и весь тот ужас, который предвещен был Ходынкой, случившейся точно за 90 лет до Чернобыля.

И еще. Эти воспоминания показывают, какую роль сыграли литература, гимназия и несколько благородных людей в деле приобщения мальчика из еврейской семьи к европейской культуре.

Александр Израилевич ШТЕЙНГАУЗ

В НАЧАЛЕ ВЕКА

I

Среди дня, до обеда (обедали тогда не позже часа дня), в доме поднялась тревожная суета. Отец внезапно появился дома, взволнованный и озабоченный. Мать с кухаркой и няней начали быстро укладывать в большие бельевые корзины одежду и белье из шкафа и комода, собирать столовую посуду и кухонную утварь. Слышалось непонятное слово "пожар".

Я и старший брат Исаак как угорелые носились по комнатам, радуясь необычным событиям. Вскоре нас изловили, надели на нас праздничную лучшую одежду и, несмотря на летнюю погоду, пальто, шапки и даже накинули на плечи башлыки. Запыхавшийся отец привел две подводы, на которые и стали грузить все собранные вещи, а также кое-что из мебели.

Потом, к нашей великой радости, нас с братом посадили на воз поверх уложенных тюфяков, и мы поехали в расположение лагеря 6-го пехотного Либавского полка, который к тому времени ушел на осенние маневры, и лагерь пустовал. Там мы увидели скопище телег, нагруженных домашним скарбом, и возбужденную, шумную толпу горожан. Все смотрели в сторону города. Оглянувшись, и мы увидели то, что даже нас, несмышленышей, поразило и испугало.

Черная стена дыма, местами просвеченная языками пламени, встала над городом. Сквозь эту пелену дыма и огня проглядывали две беленькие башенки костела, а впереди клубящегося дыма, ближе к нам, метались стаи обезумевших птиц. Однако испуг наш быстро забылся в предвкушении предстоящих небывалых, очень соблазнительных приключений: обеда без супа и на открытом воздухе, а главное - ночевки на возу.

Увы, нас постигло ужасное разочарование: в конце дня ветер переменил направление, пролил ливень, пожар погас, и мы к вечеру вернулись домой. Мое разочарование было настолько сильным, что я плакал навзрыд и до сих пор забыть этого не могу.

Случилось это в Брест-Литовске в конце 20-х чисел августа 1901 года (дату я установил, конечно, уже подросши). Называлось это событие Вторым Брест-Литовским пожаром. Мне было тогда 2 года 7 месяцев, но память хранит об этом мельчайшие подробности.

II

А вот относящееся к тому же времени, может чуть позже, другое происшествие.

Мне подарили гривенник - настоящий блестящий серебряный гривенник, а я его нечаянно проглотил. Я разревелся от обиды. Подумать только - целый гривенник! За него можно получить три порции мороженого либо пакет халвы. Да мало ли что можно приобрести за такие деньги!

Отец, непонятно для меня, отнесся к этому иначе: он испугался, побледнел и тотчас побежал к фельдшеру Бэрлу, хотя я никакого недомогания не чувствовал. Вернувшись с фельдшером, отец закатил мне хорошую порцию касторки. Гривенник через два часа, конечно же, выскочил откуда следует, но мне он уже не достался. Это второе из горьких разочарований, запомнившееся мне с тех времен.

III

Все тот же 1901 или первая половина 1902 года.

Меня одевают... Помню даже детали наряда: синие короткие штанишки на лифчике, синий пиджачок со вшитым жилетом, сапожки с лакированными голенищами и глубокие калоши, котиковая шапочка и синее пальтишко с котиковым воротничком, а также белый башлык с золоченым позументом.

На улице дождь. Я с няней выхожу гулять. Лица ее не помню, а вот синее в белую полоску сатиновое платье помню. Дождь накрапывает. И я задумываюсь над тем, откуда же он все-таки берется, и тут же решаю, что - с крыш домов. Няня смеется, но я все же настаиваю на своем и в доказательство подвожу ее к водосточной трубе В из нее вода льется струей, в отдалении же от крыш дождик еле сеется. Этот случай запомнился потому, что меня им долго дразнили.

Еще эпизод с няней. Гуляли мы с ней в субботу вечером. Стояла зима, и довольно холодная. Няня решила зайти в церковь погреться, а, может, и помолиться, ведь она была православной. Мне очень понравились многочисленные теплые огоньки свечей, золоченые хоругви и стройное пение. Раздражала только скороговорка священника. Я спокойно простоял всю службу, наравне со всеми в нужное время становился на колени.

Няня взяла с меня слово дома не говорить никому, где мы были. Но я не стерпел и рассказал брату Исааку. Тот без обиняков объявил мне, что теперь я проклят на века за то, что молился чужому богу, но пообещал никому не рассказывать, если я ему буду во всем повиноваться. Целых два месяца держал он меня в ежовых рукавицах и помыкал как хотел, пока сам не выдержал и проболтался.

К моему удивлению и восторгу папа только рассмеялся.

IV

...Иду с отцом на вокзал, крепко держась за его руку. Иду я туда впервые и, конечно, надел свою новую каскетку, или, как ее называли, - "Здравствуйте-До свидания". Это потому, что у нее два козырька: один спереди, а другой - сзади. Я уже слышал, что вокзал - это совсем другое царство. В отличие от города там - электричество, паровое отопление, водопровод и канализация. А что еще важнее, там - паровозы, вагоны и останавливающиеся на десять минут международные экспрессы.

Я тороплю отца, да как назло нам встречаются на пути знакомые, и отец останавливается поговорить с ними. Разговор затягивается, я больше не в силах этого выдержать и реву во весь голос. Но внезапно я слышу пронзительный свисток, и из-за угла выкатывается навстречу нам чудо из чудес - самоходный паровой каток. Гремя и свистя, он медленно движется, укатывая дорогу. Меня его появление буквально потрясло, и отец с трудом повлек меня с собой на вокзал.

Меня, конечно, удивил и ослепил электрический свет, поразили паровозы. Особенно пассажирские: их огромные, выше моего роста, ведущие колеса, котлы с надраенными до блеска медными обручами, их гудки, а на иных - колокола. Но потрясение, пережитое при встрече со впервые увиденным самоходным чудовищем, уже не оставило много места для других впечатлений и сильно притупило мое восприятие в тот памятный вечер. В дальнейшем осмотр паровозов, особенно появившихся вскоре паровозов серий "И" и "К", сделался моим постоянным занятием вплоть до появления в городе истинного героя века - автомобиля. Но до этого еще оставалось несколько лет.

V

И, наконец, последний и очень памятный случай из тех же времен.

Приехал из Варшавы дедушка - отец матери - и привез нам с братом игрушечный разборный восьмикомнатный дом с двумя балконами, с открывающимися окнами и дверьми, с печами в комнатах и с плитой на кухне, полностью меблированный. Часа два или долее мы его собирали, расставляли мебель в комнатах, демонстрировали родным и приятелям этот роскошный и дорогой по тем временам подарок. Потом это дело нам приелось, и мы решили совершить что-либо более захватывающее. И вот, по совету Исаака - его всегда хватало на выдумки, - мы устроили пожар в домике. Никогда не забуду лица нашего "деди", глядящего на пылающий подарок и на двух сорванцов, в исступлении пляшущих вокруг домика и поливающих огонь резиновыми спринцовками, изображая пожарных.

Конечно же, веселье наше тотчас угасло, да и досталось нам немало. Но огорчены мы были не трепкой, не потерей домика, а непонятным нам тогда чувством учиненной большой бестактности и огорчением, написанным на лице "старика" (а было ему тогда около пятидесяти).

ГОРОД И БЫТ

I

Чтобы было понятнее и ближе то, о чем я пишу, необходимо хотя бы коротко описать обстановку, события и настроения тех давних лет Первых трех лет начала века.

Брест был уездным городом со сравнительно большим населением (около 60 тысяч), преимущественно еврейским (свыше 80%). Промышленности, за исключением ремесленников: портных, сапожников, бондарей, столяров и прочих, почти не существовало. В городе были только две конвертных и одна макаронная фабрика, а также небольшой чугунолитейный заводик и завод искусственных минеральных вод. На каждом из этих предприятий работало не более 50 рабочих.

Основным же занятием жителей и источником существования были торговля и посреднические операции. Этому способствовало два обстоятельства: наличие одного из крупнейших в Российской Империи железнодорожного узла и Брестская крепость, в которой постоянно велись фортификационные работы - строительство кольца фортов в радиусе 10 верст от цитадели.

На железнодорожном узле были кормильно-поильные площадки для рогатого скота. Здесь скот перегоняли в вагоны с европейской колеей и отправляли в Варшаву и на экспорт. Этим занималось крупное Товарищество скототорговли. В нем, между прочим, и служил инкассатором и экспедитором мой отец.

Масса подрядчиков и субподрядчиков кормилась от фортификационных работ.

Также, помимо постоянного крепостного гарнизона, в городе дислоцировалось не менее одной пехотной дивизии и одной артиллерийской бригады. Чиновников же и полиции в городе было мало. Земство в Гродненской губернии к тому времени еще не было введено.

Из учебных заведений, кроме многочисленных еврейских школ - хедеров, были: женская гимназия и городское училище.

Из религиозных сооружений в Бресте в те годы были: старинный православный собор XV века, костел, старинная восьмиугольная синагога и десятка два, а то и больше еврейских молитвенных домов - бейт-мидрашей.

Во всем городе насчитывалось не больше двух дюжин каменных зданий: казенных - почта, тюрьма, огромный вокзал, депо и подчиненные железнодорожному узлу здания, и религиозных - церковь, костел, синагога...

Остальные дома были деревянными, с деревянными же крышами. Только две улицы были замощены; на немощеных улицах вместо тротуаров были настланы дощатые мостки - прибитые к длинным слегам поперечные доски.

Осенью и зимой город утопал в грязи, а летом - в зелени и пыли. Заборы, сплошь деревянные, зарастали крапивой, коноплей, чертополохом, бурьяном и лебедой. Даже проезжие части улиц покрывались травой, ромашкой и подорожником.

Большинство горожан держало своих коров, и с ранней весны до поздней осени по утрам и вечерам скот прогоняли по улицам на выпас и по домам. Вообще в городе была масса всяческой живности: козы, овцы, гуси, утки, куры, индюки... Великое множество было ослов. В более состоятельных дворах разгуливали павлины. Ослы и павлины надрывно и неприятно кричали.

Несметное количество дикой живности тоже населяло город. Соловьи, чижи, иволги, дрозды, скворцы, синицы, трясогузки, малиновки, белогрудые ласточки, клесты, вороны, галки, ястребы, коршуны, нарядные дятлы, лягушки, жабы, ужи, жуки разных видов и размеров попадались на каждом шагу. Но истинным бичом были мухи и вездесущие комары: летом не было от них спасения. С клопами можно было хотя бы как-то бороться и избавляться от них, но от мух спасения не было. Никакие липучки, мухоловки и ядовитые растворы от них не избавляли.

Водопровода и канализации не существовало, основными санитарами были вороны, галки да бродячие собаки, которых в городе было больше, чем жителей. Бродячие собаки людей не трогали, но цыплятами, индюшатами и прочей птичьей молодью не брезговали.

II

Новый год по еврейскому календарю начинался с 1 числа первого осеннего месяца Тишрей. На этот месяц приходились осенние еврейские праздники: два дня Нового года (Рош Ашана), Судный день (Йом Киппур) и 9 дней праздника Кущи (Суккот). Праздники завершались самым веселым праздником Симхат Тора. Это был конец августа и начало сентября по старому стилю.

На дворе стояли еще летние и часто даже жаркие дни. Цвели георгины, астры, хризантемы, ноготки и резеда, могучий запах которой по вечерам затмевал все прочие запахи.

Первые 10 дней месяца назывались Йомим Анорим, то есть страшные дни - евреи верили, что в эти дни на небе подбивается сальдо грехов за истекший год и утверждается судьба каждого на наступающий. Люди каялись в грехах, вспоминали усопших и вымаливали надежды на будущее.

Еще до наступления Нового года уже было сварено варенье (клубника, малина, черная смородина и вишня), повидло (сливовое и брусничное), засолены огурцы, и погреба ломились от припасов.

Стоял сезон арбузов и винограда.

Лагерь Либавского полка напротив нашего дома пустел - полк уходил на осенние маневры, а с маневров возвращался в казармы. Все ребята с нашей улицы устремлялись в опустевший лагерь искать стреляные винтовочные гильзы, а когда повезет, то и патроны, чаще для холостой стрельбы, но, случалось, и боевые. Гильзы и патроны мы находили в основном на стрельбищном поле, реже - среди валиков, ограждавших снятые к тому времени палатки. На территории лагеря росли огромные дикие груши, осыпанные к осени мелкими кислыми плодами. Мы эти груши либо пекли в золе костров, либо варили в котелках, а в сыром виде есть эти груши было невозможно.

После праздника Суккот потихоньку подступала осень. Деревья начинали желтеть, дни заметно шли на убыль, небо становилось серым, начинались дожди, и к концу октября (по старому стилю) улицы становились непроходимыми из-за грязи. Играть во дворе было уже скучно и даже невозможно. Начинались длинные вечера, вставлялись в окна зимние рамы, на кухне шинковали капусту, а мы объедались кочерыжками.

Свежих фруктов, не считая яблок, уже не было. Зато появлялись цареградские стручки, финики и инжир (по-тогдашнему - фиги). А главное - орехи: грецкие, волошские (фундук) и американские; последние, правда, значительно реже, так как они стоили значительно дороже фундука, не говоря уже о грецких.

В конце ноября - начале декабря начинался веселый праздник Ханука, длившийся 8 дней. Изредка к этому времени выпадал снег, и тогда главным блаженством было прокатиться в извозчичьих санях. Но это было редким удовольствием: зимы в Бресте стояли неустойчивые, и снег долго не лежал. Когда же снег ложился и грязь замерзала, снова можно было гулять и играть во дворе. Зимняя погода тянулась после Хануки томительно долго, морозные дни часто перемежались оттепелями и дождями. Для ребят это было самое скучное и неприятное время; казалось, конца этому не будет...

Но в конце февраля либо в начале марта, к Пуриму, солнце начинало припекать, среди моря грязи протаптывались сухие тропки, вербы и ивы пушились, на деревьях орали грачи, прилетали скворцы, и как утверждение весны на крышах появлялись аисты. Выставлялись зимние рамы, в комнатах становилось свежее и шумней, день заметно прибавлялся.

Дома шла уборка к празднику Пасхи: заказывали мацу, квасили свеклу, сок которой на Пасху заменял уксус, перемывали специальную столовую и кухонную посуду. По обычаю, надо было сшить новую одежду (заказывали у портного, готовую тогда не покупали), а также и обувь.

Из-за этих хлопот взрослым было не до нас, и мы с Исааком бесились во дворе. Все вместе: свобода от ежеминутного надзора, распустившаяся зелень, цветущая черемуха и ландыши, а вслед за ними - сирень, в густой чаще которой можно было прятаться, создавали для нас самые блаженные дни года.

За два дня до Пасхи нашему приволью приходил конец: нас вели к парикмахеру, а в канун Пасхи наряжали в новую одежду. С этого момента с нас уже не спускали глаз - как бы мы не испортили наши обновы еще до наступления праздника.

Вечером накануне Пасхи и вечером первого дня Пасхи совершалась праздничная трапеза, перемежавшаяся чтением Агады. Мы, однако, терпеливо и смирно сидели эти вечера за столом, зная, что каждому из нас полагается в течение вечера четыре рюмки вина. Рюмки, правда, были крошечные, но как же можно было упустить такое пиршество. Пасха длилась 8 дней, и все эти дни хлеба есть не полагалось. Маца же нам становилась противной уже на четвертый или на пятый день, и мы с нетерпением ожидали вечера 8-го дня - бегом мы мчались в ближайшую булочную и покупали горячие булочки и хлеб.

После Пасхи иногда бывали краткие возвраты ненастья, но вскоре зацветала белая акация. Это бывало в самом начале мая. Представить невозможно, какое количество белой акации было тогда в Бресте и какие это были гигантские деревья. Почти всегда домохозяева прибивали почтовые ящики к стволам акаций. Весь город был пропитан ароматом ее цветов в эту пору.

На 50-й день, считая с первого дня Пасхи включительно, наступал праздник Пятидесятницы; квартиры на два дня праздников украшали зеленью и цветами, есть нужно было молочное. С этим праздником приходило лето, а с ним и первые ягоды: белая смородина, крыжовник и земляника.

Нам с Исааком в то время было - ему шесть, а мне пять. Без надзора нам разрешено было отлучаться на соседний двор да в полковой лагерь. Малым ребятам доступ в лагерь не был воспрещен; нельзя было лишь показываться в месте расположения полкового знамени, денежного ящика, у дома командира полка и возле офицерского собрания. В лагере было интересно, только когда играл полковой оркестр или же шли учения со стрельбой холостыми патронами.

В основном же мы носились по нашему и соседнему двору справа, где жили наши приятели. В соседний двор слева мы проникали тайком, через лаз в заборе, чтобы нарвать зеленого крыжовника и едва завязавшихся яблочек.

Летний день тянется бесконечно. Воздух зыбится от зноя; по нестерпимо яркому синему небу движутся редкие белые выпуклые облака, постоянно меняющие свои очертания; гудят шмели и пчелы; порхают разноцветные бабочки; высоко в небе зигзагообразно и стремительно носятся ласточки. Листья, цветы, травы источают одуряющие ароматы, по стволам вишневых деревьев медленно стекают капли смолки. Собаки, высунув языки, попрятались в тени. Одна лишь ребятня носится и мечется по двору. Взрослых не видать: либо на работе, либо попрятались от жары за закрытыми ставнями. К реке мы, разумеется, не ходим. К счастью, из-за большой глубины грунтовых вод колодцы во дворах были снабжены помпами, и мы, пользуясь отсутствием взрослых, часто становились под струи помпы.

Летнее блаженство все нарастало. В конце июня (старого стиля) уже повсюду в садах поспевали черешня, ранняя вишня, яблоки Белый налив, мелкие зеленые огурчики (корнишоны). Сходили клубника и земляника, но их сменяли черника, ранние сорта груш и слив.

Предвечерние сумерки и вечера были сказочными. Все пропитывалось запахом маттиолы (ночной фиалки), цветущего табака и резеды. В городе не было яркого освещения, и в безлунные ночи мириады мохнатых звезд глядели на землю, и серебряной рекой светились два рукава Млечного пути. В воздухе бесшумно носились стаи летучих мышей. Лунные вечера и ночи обладали своим волшебством: яркий голубовато-зеленый свет, угольные тени все неузнаваемо изменяли, и в вечерней глубокой тишине окружающее казалось нереальным, заколдованным. Много в этом, конечно, было от остроты детского свежего восприятия, но и теперь, как вспомнишь, или приснится, то испытываешь истинное блаженство.

Да, едва не забыл! На крышах почти всех домов владельцы устанавливали на коньках колеса, чтобы аисты свивали гнезда. И аистов было действительно очень много. Разрушить гнездо аиста и даже ласточки было не только грехом, но даже святотатством. Помимо аистов на окраине города и в окрестностях водились журавли и цапли - болот кругом было достаточно, чтобы им прокормиться.

Не упомянул я и о медведях, которых цыгане водили на цепях и устраивали с ними незатейливые спектакли. Ходили по дворам шарманщики с обезьянками. Вместе с шарманщиками приходили часто кукольники, устанавливали свои ширмы и разыгрывали пьесы, в которых всепобеждающий Петрушка неизменно посрамлял полицейских и генерала. Эти посещения цыган, шарманщиков и кукольников, несмотря на однообразие репертуара, были для нас истинным наслаждением, уступающим по силе разве только пушечной пальбе и фейерверкам.

(Продолжение в следующем номере)


Воспоминания "В начале века" помещены в качестве приложения в книге коротких рассказов Александра Штейнгауза "Забытое близкое", которая выходит из печати в конце августа 1998 года. Книгу можно купить в издательстве "Stone House".

Справки по телефону: (847) 459-5254 или по e-mail: astonhse@interaccess.com.


Содержание номера Архив Главная страница