Содержание номера Архив Главная страница


Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

ПУШКИН И ЧИЧИБАБИН

Ах, ничего, что всегда, как известно,
наша судьба - то гульба, то пальба...
Не расставайтесь с надеждой, маэстро,
не убирайте ладони со лба.

Б.Окуджава. "Песенка о Моцарте"



В заголовке я поставил рядом эти два имени. Но Борис Алексеевич Чичибабин, будь он жив, ни за что на это не согласился бы, столь велик был пиетет его перед Пушкиным. В этом году Чичибабину исполнилось бы 75, и мне хочется, чтобы об этом помнили даже в этот знаменательный год, который одна газета назвала "200-летний пушкинский год", что на русском языке, вероятно, означает "Год 200-летия Пушкина". Это означает также, что начинается "то гульба, то пальба".

Кстати, о Моцарте. Кто-то очень хорошо сказал, называя своих любимых композиторов, - Бах, Бетховен, Вагнер... "А Моцарт?" - спросили его. О, Моцарт - это Бог!

"Для меня нет более любимого человека, живой личности, живой души. Вот так я мог бы сказать и о Пушкине, - говорил Чичибабин. - Перечень любимых поэтов, если он будет открываться именем Пушкина, - для меня это кощунство. Это унизительно для Пушкина, потому что Пушкин вне всяких списков, он совершенно отдельно".

Когда мы читаем наших любимых поэтов - Тютчева, Лермонтова, у них есть почти пушкинские строки, вплоть до того, что иногда над какой-нибудь прекрасной строкой задумываешься: неужели это не Пушкин? И в то же время колоссальная разница, как между Моцартом и Бетховеном. И тот, и другой - гении, но в одном случае это уже нечто божественное.

Человек не может написать: "Я вас любил: любовь еще, быть может, в моей душе угасла не совсем..."

Две первые книжки Чичибабина вышли одновременно, когда ему было 40 лет: одна из них, "Мороз и солнце", - в его родном Харькове, другая - в Москве, в "Советском писателе", она называлась "Молодость". Чичибабин пришел в поэзию, когда за его плечами был уже солидный жизненный опыт, большая внутренняя убежденность. И в первом же сборнике - отдельный раздел, посвященный Пушкину.

О время, погоди, помедли,
на шеи рыцарей надев
венки из роз и кудри дев,
а не веревочные петли.
Средь лучших рыцарей России,
народолюбцев и кутил
не он ли сам себя впервые
поэтом русским ощутил?
Не он ли доблесть в них разжег?
Шпион от возмущенья бешен.
Почто на воле, не повешен,
Гуляет пестелев дружок?
И морщит лобик, желтый, узкий,
устало к стенке прислонясь:
- Уж насидится он в кутузке,
ужо наплачется у нас...

"Молодость" Борис Алексеевич подарил мне через много лет, написав на ней: "Виталию Орлову на память о тех годах, когда выходила эта бедная книжечка, с надеждой на лучшее и с любовью". Бедной он назвал ее потому, что не было в ней тех лучших стихов, которые он к тому времени написал, а многие вошедшие были изуродованы цензурой. Позже, когда его перестали печатать, он скажет: "Не печатался, причем, очевидно, и по своей воле. Сказать: "Я не захотел больше врать..." - значит, врал до этого? Нет, я не врал. Но не мог уже согласиться, чтобы книжки мои выходили в таком виде, в каком они выходили прежде. Хотел говорить именно то, что хочу говорить, а это было невозможно. Надо было без конца уступать, а я уже не мог этого делать".

Любителям поэзии Чичибабин был известен задолго до выхода первых книг. Я познакомился с ним (и сохранял добрые отношения до конца его жизни), наверное, году в 1962-м. Мои друзья пригласили меня к другому прекрасному поэту - Марлене Рахлиной, чтобы послушать в записи запрещенную тогда Тринадцатую симфонию Шостаковича со стихами Евтушенко. Не глядя друг на друга, уставившись в магнитофон, мы слушали музыку и стихи, от которых мороз по коже. Потом читала свои стихи Марлена, а после нее - Борис. Я сейчас не помню, что из своих стихов он читал, но потрясение от них было вровень с только что услышанной симфонией. Может быть, это были посвященные М.Рахлиной стихи, которые потом были опубликованы? Большой соблазн привести их здесь полностью, но тогда я не успею сказать о Борисе Алексеевиче еще многое, что хотелось бы. Вот только отрывок:

Не пощадит ни книг, ни фресок
безумный век.
И зверь не так жесток и мерзок,
как человек.

Прекрасное лицо в морщинах,
труды и хворь,
ты - прах, и с тем, кто на вершинах,
вотще не спорь.

Все мрачно так, хоть в землю лечь нам,
над бездной путь,
но ты не временным, а вечным
живи и будь...

Сквозь адский спор добра и худа,
сквозь гул и гам,
как нерасслышанное чудо,
поет орган.

И божий мир, красив и дивен,
и полон чар,
и, как дитя, поэт наивен,
хоть веком стар.

Звучит с небес Господня месса,
и ты внизу
сквозь боль услышь ее, засмейся,
уйми слезу.

Поверь лишь в истину, а флагам
не верь всерьез.
Придет пора - и станет благом,
что злом звалось...

Как известно, судьба поэта сложилась нелегко. В 1942 году он был призван в армию, демобилизовался в июне 1945 и поступил в Харьковский университет, но в июне 1946 года был арестован. Вероятно, кто-то передал кому-то его стихи, в которых, возможно, было что-то, хотя по тем временам особенной крамолы быть не могло. "За антисоветскую агитацию", как было сказано в приговоре Особого совещания, его осудили на 5 лет, по тем временам срок смехотворный. Он считал, что самые тяжелые годы его жизни были не лагерные, не тюремные, а те несколько лет по выходе на волю, когда тем, которые были осуждены за политическое преступление, нельзя было и думать ни о продолжении учебы, ни о более или менее сносной работе, да и специальности никакой не было. Это тянулось очень долго. Но спасала поэзия:

Во лжи и страхе как ни бейся,
А никуда от них не денусь.
Спасибо, русская поэзия:
Ты не покинула в беде нас.

В этот период он писал очень много, не рассчитывая на публикацию, но читатели ему были нужны. Их заменили ему слушатели. Он читал свои стихи на разных вечерах, встречах, собраниях, а на пороге уже были те самые, знаменитые 60-е годы, когда ненадолго наступила "хрущевская оттепель", многие поэты вышли на трибуны, а вечера поэзии в Лужниках проходили с конной милицией. Через 30 лет одну из своих книг Чичибабин так и назовет: "Мои шестидесятые", а в предисловии к ней напишет: "Дело в том, что поэзию никогда не будет любить такое большое количество народа - это все временное явление. Поэтому для меня не страшно, что кого-то знают мало. Знают те, для кого он писал. Я не думаю, что всем тем, кто аплодирует мне на моих выступлениях, нужна поэзия. Поэзия нужна тем, кто без нее не может жить". Может быть, поэтому в эти годы он любил приходить в маленький зал только что открывшегося магазина "Поэзия" и просто почитать свои стихи тем, кто зашел сюда купить новинки. Обычно это была студенческая молодежь, актеры театров, поэты. Нередко приходила обожаемая публикой актриса Александра Лесникова, знаменитая на всю страну, мастер художественного слова. Она присоединялась к Чичибабину, продолжала читать и его стихи, и стихи других поэтов - по просьбе присутствующих. В 1963 году друзья передали в Москву его стихи. Вышел сборник "Молодость". Но в это время оттепель уже шла на спад. Вышедшие книги дали возможность Чичибабину в 1966 году стать членом Союза писателей СССР. Одну из рекомендаций дал С.Я.Маршак. Последняя книга вышла в 1968 году, и с тех пор, в течение почти 20 лет, - полное молчание.

Но читатели и друзья всегда у него были. Среди самых дорогих и близких - Александр Галич, которому посвящено стихотворение, тоже приводимое здесь не полностью:

И замирает близь и далечь
в тоске несбывшихся времен,
и что для жизни значит Галич,
мы лишь предчувствуем при нем.

Он в нас возвысил и восполнил,
что было низко и мертво.
На грозный спрос в суде Господнем
ответим именем его.

И нет ни страха, ни позерства
под вольной пушкинской листвой,
им наше время не спасется,
но оправдается с лихвой.

Галич тоже посвятил Чичибабину стихотворение - "Псалом" (1971), из которого нельзя не привести хотя бы часть.

Когда ж он померк, этот длинный
День страхов, надежд и скорбей, -
Мой бог, сотворенный из глины,
Сказал мне:
- Иди и убей!

И канули годы. И снова -
Все так же, но только грубей,
Мой бог, сотворенный из слова,
Твердил мне:
- Иди и убей!

И шел я дорогою праха,
Мне в платье впивался репей,
И бог, сотворенный из страха,
Шептал мне:
- Иди и убей!

Но вновь я печально и строго
С утра выхожу за порог -
На поиски доброго Бога,
И - ах, да поможет мне бог.

В этот период Чичибабин написал, быть может, лучшие свои стихи. Он перестал думать о печатании, стал писать совершенно свободно, заранее зная, что его стихи никогда не будут опубликованы, перестал ходить в Союз писателей, так что исключение из него в 1973 году считал даже справедливым, так как потерял с ним всякую связь.

А конкретным поводом для исключения были стихи о Твардовском:

Иной венец, иную честь,
Твардовский, сам себе избрал ты
затем, чтоб нам хоть слово правды
по-русски выпало прочесть.

Узнал, сердечный, каковы
плоды, что муза пожинала.
Еще лады, что без журнала,
другой уйдет без головы.

Кончилась, казалось, литературная жизнь, и Чичибабин, лишившийся всяких источников существования, пошел в трамвайно-троллейбусное управление рабочим, мастером, кладовщиком, бухгалтером...

Жил, спорил, радовался людям и думал, что жизнь так и пройдет, и кончится. Человек независимый, он выбрал свою судьбу сам, свыкся с ней. Свое дело сделал - написал стихи, а дальше...

Но о нем помнили, и помнили не только близкие друзья. В 1987 году, в Сухуми, я познакомился с поэтом Александром Петровичем Межировым. Ласковое море, нежаркое октябрьское вечернее солнце располагали к неторопливой беседе, но Межиров не спешил отвечать на мои вопросы. Узнав, что я - харьковчанин, он сразу же спросил, знаю ли я стихи Чичибабина, и выяснив, что я знаю не только стихи, но и самого Бориса Алексеевича, он стал расспрашивать о нем, и беседа постепенно наладилась.

В эти годы Чичибабин редко появлялся на людях. Чаще всего его можно было видеть в центральном книжном магазине города, "высокого, худого, похожего то ли на иконописца рублевских времен, то ли на одного из тех мастеровых, которые почти вывелись на Руси. Из-под густых бровей полыхали синевой, упасенной от всех ядовитых дымов, глаза гусляра, витязя, монаха, подпоясанного, однако, мечом" (Е.Евтушенко). Через анфиладу залов магазина он проходил в отдел художественной литературы и молча рассматривал новинки. Конечно же, его знали все продавщицы, но, выкладывая ему все самое-самое дефицитное, они делали вид, что этот человек для них такой же, как и все другие покупатели. Не знаю, понимал ли он эту игру, но охотно ее принимал. Жил он в маленькой двухкомнатной "хрущевке", сплошь уставленной книгами, вместе с Лилей. Лиля была его женой (почему-то он не любил этого слова), любимой, другом, первым читателем, единственным судьей и подсказчиком. В этот тяжелый период переоценки ценностей, когда он боялся сойти с ума, Лиля его спасла.

И вдруг - перестройка, гласность. Имя Чичибабина любители поэзии снова стали произносить громко. После долгого периода молчания одно из первых публичных выступлений Чичибабина состоялось в переполненном зале Дворца культуры железнодорожников, который, по иронии судьбы, носил в прошлом имя Сталина, а харьковчане по старой памяти называют его "клубом Сталина" и сейчас. Это был праздник для всех слушателей, и это был праздник для Б.Чичибабина. Таким взволнованным я не видел его уже давно. Он читал и свои новые стихи, и - по просьбам из зала - написанные прежде, и если вдруг забывал какое-то слово или строчку, публика хором ему подсказывала. На сцену неслись записки с вопросами, но было видно, что ему жаль тратить свое время на ответы. Столько стихов за эти годы накопилось, они переполняли его, и он, словно боясь, что ему снова не дадут выговориться, наскоро ответив на какие-то вопросы, торопился снова и снова читать стихи. Это были их стихи, и их поэт. Поэт, но не агитатор, горлан, главарь...

И сейчас для него Пушкин - поэт из поэтов. Его продолжает поражать умение Пушкина возвести простые жизненные факты в какую-то необыкновенную красоту, свет. Для него Пушкин - явление уникальное и в мировой поэзии, по гармонии, по совершенству. "От всех он отличается и необыкновенной добротой, - говорит Чичибабин, - не в расхожем, житейском, практическом смысле, а именно божественной, космической добротой. Чтобы прийти к Пушкину, его мудрости, его гармонии, к пониманию его совершенства, нужно прожить большую жизнь".

Как Пушкин и Толстой
Я с ложию не лажу,
Став к веку на постой,
Несу ночную стражу.
В обители чужой,
не видя лиц у близких,
как Пушкин и Толстой,
распространяюсь в списках.

Чичибабина стали публиковать снова, восстановили в СП с сохранением стажа. В 1989 году в Москве, в издательстве "Известия", вышла книга стихотворений "Колокол", в выходных данных которой значилось: книга издана за счет средств автора. Никаких средств, у автора, конечно, не было. Друзья помогли и на этот раз.

Однажды я пригласил Бориса Алексеевича выступить перед участниками Всесоюзной научно-технической конференции, к которой был причастен профессионально. На конференцию приехала в основном молодежь из многих городов СССР. Надо было видеть, как его слушали молодые люди, а многие знали его стихи. "Колокол" был раскуплен мгновенно, так что пришлось посылать за книгой к нему домой. Книга с таким же названием, пролежавшая в "Советском писателе" с 1987 года, вышла в Москве в 1991 году.

Когда были первые свободные выборы в Верховный Совет СССР, харьковчане назвали своими кандидатами москвичей Виталия Коротича и Евгения Евтушенко. Это было непонятно жителям других мест: неужели не нашлось достойных среди харьковчан? На этот вопрос ответил тогда Борис Алексеевич Чичибабин. "Во время предвыборной кампании, - рассказывает Е.Евтушенко, - я выступал в Харькове около памятника Пушкину. Народ затопил площадь, и в глазах было ожидание чего-то важного, что должно было произойти в стране с нами всеми. Мне шепнули на ухо: Чичибабин здесь... Я попросил Чичибабина прочесть стихи, и пока харьковчане аплодировали, радуясь его появлению, он неловко вытискивался из толпы и шел по единственно свободному месту - по краю клумбы возле памятника, стараясь не повредить цветов, оступаясь в жирном черноземе, держа в руках хозяйственную кошелку, выдававшую то, что он вовсе не собирался выступать".

Чичибабин любил читать свои стихи, но на этот раз он сказал:

- Друзья мои! Мы все знаем Евгения Александровича не только как замечательного поэта, но и как защитника тех, кто каждый день делает нашу жизнь возможной и кто при этом страдает от несправедливости и равнодушия. Вы хотели выбрать меня, но поверьте, никакой пользы для нас от этого не будет. Я человек замкнутый, у меня нет никакого таланта к разговору. Меня в Москве никто не знает, кто прислушается к моему голосу? А Евтушенко знает вся страна и весь мир - может, ему удастся что-то для нас сделать?

Не так много времени прошло с тех пор, но нет уже Верховного Совета, в котором были и Коротич, и Евтушенко...

И уже три года нет среди нас Бориса Алексеевича Чичибабина, "одного из самых крупных современных поэтов. Дело не только в таких шедеврах, как "Красные помидоры" или "Сними с меня усталость, матерь Смерть"... Без этих стихов невозможна отныне ни одна настоящая антология русской поэзии. Дело и в судьбе, соединившейся с даром" (Е.Евтушенко).

Украина была родиной Чичибабина. Духовной же его Родиной была Россия, которую он любил и из-за которой страдал:

Чем сердцу русскому утешиться?
Кому печаль свою расскажем?
Мы все рабы в своем отечестве,
но с революционным стажем.

Но каким проникновением в боль других народов поражают его стихи об Армении и Молдавии, татарах и евреях:

Не разлюблю той земли ни молвы я,
ни солнцепека.

Здесь, на земле этой, люди впервые
слышали Бога...
Солнцу ли тучей затмиться, добрея,
ветру ли дунуть, -
кем бы мы были, когда б не евреи, -
страшно подумать.

После стихов "отъезжающим", "С Украиной в крови я живу на земле Украины..." Чичибабина обвинили в национальном экстремизме. "То я - украинский националист, - писал он, - то я - сионист. Так и не разобрались, кто я на самом деле".

Теперь уже, кажется, разобрались... Его хоронили, говорят, всем городом. Потом был фильм Харьковского телевидения, сделанный с любовью, была программа Эльдара Рязанова на всесоюзном экране о Чичибабине, о его жене Лиле, о друзьях, о его поэзии. Именем Чичибабина названа одна из центральных улиц Харькова.

Мне известно, что сейчас группа молодых литераторов работает над изданием собрания сочинений поэта и книги о нем. Они помогают Лиле разбирать его архив.

Уезжая в США, я передал ей несколько страниц хранившихся у меня рукописей ранних стихов Чичибабина, и был бы счастлив, если бы они оказались полезными для задуманного дела.

Были там и такие строчки о Пушкине:

И вновь в высотные дома
И в неказистые избушки
С ним входит молодость сама
- Здорово, люди! - Здравствуй, Пушкин! -

Не смыть водой, не сжечь огнем
Его стихов слова простые,
И стоит произнесть "Россия", -
Мы сразу думаем о нем.

И Пушкин оставался рядом с ним до последних его дней

...из глубины, но чудится, что свыше,
словами молвит внутренняя высь:
Неси мой свет в туманы городские,
Забыв меж строк Давидову пращу.
В какой крови грешна моя Россия,
А я ей все за Пушкина прощу.

Чичибабин умер внезапно. Случай распорядился так, что мне не довелось попрощаться с ним. Поэтому мне хочется, чтобы эти строки стали моей памятью о нем.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница