Содержание номера Архив Главная страница


Борис КАЛЮЖНЫЙ (Балтимор)

Елена ФЛЕРОВА: "СЧАСТЬЕ - ЭТО ПРЕОДОЛЕНИЕ НЕСЧАСТИЙ"

(Продолжение. Начало см. "Вестник" #16(197), 1998)

- Лена, вы приехали в Америку с тремя детьми... Никаких пособий, помощи... Ведь вы же приехали не как беженец?

- Да, пособий никаких не было. Спасло то, что я женщина. Будь я мужчиной, меня давно бы не было в живых. Счастье женщин и детей в том, что они не несут на себе тяжесть ответственности. Вот кончается детство, и мужчина взгромождает себе на плечи, на свою нервную систему груз ответственности перед близкими, перед семьей, перед отечеством... и это его гробит. Я считаю, в основном это: более тонкая нервная организация и ощущение ответственности. У женщины ответственность маленькая: за свою семью и за своих детей. Это сужает рамки ее нервных трат. Она очень экономно себя расходует и поэтому дольше живет и меньше волнуется. И более беспринципна, кстати, потому что общественные нужды женщину не тревожат. Все реакционные режимы опирались на женщин. В подавляющем большинстве за Гитлера голосовали женщины. Это естественно, ибо она царица в своем маленьком домашнем мирке. И меня в этом смысле Бог миловал. Я живу сегодняшним днем, не смотрю в завтра. Если бы я посмотрела в завтра и увидела, что у меня остается меньше доллара, мне оставалось бы только повеситься. Муж, безработная молодая девушка (дочка мужа от первого брака, когда приехали, ей был 21 год), моих двое: 6 лет и 3 года. Это было что-то невообразимое. Я ложилась спать и старалась скорее провалиться в сон, чтобы фазу между бодрствованием и сном не посвятить тягостным размышлениям о завтрашнем дне. Я действовала, как сомнамбула, проживала день. Кстати день приносил обычно какие-то деньги: появилось много друзей, которые просили меня сделать эскизы композиций, эскизы каких-то дизайнерских вещей. Это были очень маленькие деньги, но тем не менее они были. Хватало на жизнь. То вдруг кто-то приходит и говорит: "Лена, я не могу купить картину, но очень хочется, могу я расплачиваться фудстемпами?" Так мы выживали. Все время вывозил случай. И совершенно неожиданно, сделав несколько картинок для антикварного магазина в некоем старом стиле, я попала в поле зрения итальянца, который заказал портрет своей матери. Потом он сказал, что его мать с того света свела нас, и заказал расписать ресторан. Это была моя первая дорогая работа. Она принесла мне поклонение итальянской части населения Бруклина. До сих пор красуется. Это что-то в стиле "Декамерона". Возрожденческое, радостное... А потом я оказалась в подполье еврейской галереи. Меня туда привела знакомая русская дама, которая там тоже подрабатывала какое-то время и сказала хозяйке, что, мол, Лена может писать красивые натюрморты, пейзажи. Хозяйка взяла, а потом поняла, увидев, как я работаю, что может меня использовать для быстрых работ. Посадила в подвал, заставила писать в день по картине и продавала их потом под своим именем. Но это была прекрасная школа - я научилась писать быстро. Я у нее работала около 2 лет.

Потом вышло совсем смешно. Поднявшись из своего подземелья, я сидела, завтракала. Входит еврей, глядит на меня и серьезно спрашивает: "Вы художница?" "Да", - отвечаю. "Где ваши картины?" Я говорю: "Практически все". Несмотря на то что хозяйка их интенсивно продавала, все стены были в моих картинах. "Дайте мне ваш телефон". Через несколько дней пришел с нынешним моим хозяином галереи. Оказывается, он меня ему продал за 500 долларов. И хозяин галереи рискнул заказать мне натюрморт. То есть рисковала я, потому что он ничего заранее мне не заплатил. Он меня начал показывать, и первое время ко мне привыкали. Это свойственно людям достаточно культивированным для правильного восприятия искусства. Воспринимается не первая работа - четвертая-пятая, по определенному уровню. Кроме того, цены на меня были очень низкие. И когда увидели, что я выдерживаю определенный профессиональный уровень, что люблю свою работу, начали меня покупать. Первые работы были копиями с Кауфмана. И однажды хозяин галереи поглядел и сказал: "Знаете, Лена, у меня возникает ощущение, что вы рисуете лучше Кауфмана". Я никогда не делаю копию, как копию. Ориентируясь на чужую картину, я писала свою. По своей последовательности: цветовая разработка, многослойность... Подходила не как копиист, который действительно копирует. И он рискнул, спустя год после моего прихода к нему в галерею, моими руками создать первую оригинальную композицию, которая продалась на следующий день. И тут начались мои авторские композиции, которые постепенно привели людей в состояние безоговорочной любви ко мне. Трогательное уважение, потрясающее отношение.

- Лена, как вы вжились в совершенно новый для вас мир ортодоксального иудаизма? Вы очень точно его изображаете.

- На мое счастье, к тому возрасту, когда художнику уже полагается "забуреть" и от прожитой жизни, и от проделанных работ, и успокоиться, и увянуть, и почивать на лаврах, у меня получилось наоборот. Человек, поменявший страну, знает, что у него, как у туриста, обостряется восприятие. Оно становится ярким, сочным, очень острым, вы замечаете малейшие детали, которые на своей земле вам были не видны. Потому и говорят в некоторых случаях, что писатель видит, как иностранец. Он подмечает такие мельчайшие интересные детали, которые обывателю не видны. У меня произошло то же самое.

В России я была невероятно самолюбива и ревнива к тем замечаниям, которые мне делали. Я чаще всего была с ними на согласна, потому что считала, что знаю материал лучше того, кто меня поучает. В Америке я оказалась младенцем, который широко раскрытыми глазами смотрит сказку, никогда им не виденную. Во-первых, я стала видеть все очень свежо, молодо, четко, цепко, потому что все, что вижу, стараюсь запомнить, так как это нужно по работе. Я совершенно не обижаюсь, когда меня поучают, а поучают до сих пор, потому что я прекрасно понимаю, что делаю ошибки. Скажем, первые работы - это был просто набор ошибок, но у меня очень умный хозяин галереи - Шмуэль Пултман, - он чрезвычайно умен и не просто подправляет, а знает, как это сделать, чтобы не отбить у меня потенциала к будущей работе. Мы с ним много беседовали на темы искусства, хоть язык у меня не блестящий. Я потихонечку в него внедряю те идеи, которые считаю нужными и полезными, и он очень серьезно продвигается, серьезно изучает историю искусств и, надо отдать должное, прекрасно понимает на уровне ощущения, правильного прочтения какой-то идеи, ухватывает все на лету. Безусловно, общение с человеком интеллигентным и приятным сильно мне облегчило вхождение в мои композиции, отображающие жизнь ортодоксального еврейства.

- Он, насколько я понимаю, не был профессионалом в живописи?

- Он начинал со мной.

- Это-то - владея художественной галереей лет 10-20?

- Нет. Он как раз открывал галерею, когда меня с ним познакомили.

- Поразительно! Еще не будучи с вами знаком, он уже под вас открыл галерею...

- Это именно то, что я ему сказала: "Когда время требует художника, художник появляется". Когда потребовалось открытие его галереи, когда возникла настоятельная нужда у людей, у которых религиозным порядком живопись была запрещена. И когда возникла невероятная тяга к изобразительному искусству и открылась галерея серьезного плана, тут же возник спрос и на меня. Я откликнулась и поняла, что меня зовут.

У хозяина галереи был выбор - или стать раввином, или, будучи неплохим искусствоведом, историком, знатоком литературы, открыть художественную галерею. Ему сейчас 30 лет. Когда он выбирал себе дорогу, его отец сказал: "Ты сам любишь рисовать..." Он обожает искусство, посещает все музеи, читает множество книг. Он создан для этой работы. Я ему очень много рассказывала в начале его карьеры, когда еще слегка перевешивали практические стороны характера - это был в первую голову бизнес, - и о Добролюбове, и о Белинском, и о Стасове, и о Третьякове, и рассказывала, как они культивировали сознание людей, как провоцировали рождение новых видов искусства.

- С вашим далеко не идеальным английским? Как вам удавалось? Это ведь не бытовые темы...

- Тот идеальный случай, когда мы друг друга понимали. Он умеет слушать и хорошо понимал, что я хочу сказать на моем английском. Когда я его увидела, у меня было четкое ощущение, что мне его дарит судьба. Интеллигентный молодой человек, в хорошем смысле слова агрессивный. Человек, который положит все силы на строительство своей карьеры. Именно в этом я увидела особое предначертание для себя. И хотя мне ничего сначала не обещалось, а деньги были очень маленькие, и окружающие говорили: "Лен, ты с ума сошла, что ты делаешь? Зачем ты вкалываешь на чужого дядю и за такие мизерные деньги?" - я точно поняла, что эта встреча не случайна.

Когда мы встретились, он только что открыл свою галерею. Висело несколько работ, в том числе его собственные - рисунки с фотографий. Стены еще были полупустые. Они и сейчас не заполнены. С течением времени он понял, что это галерея одного художника. Вот так мы с ним друг друга нашли. Но это привело и к некоторому перегибу, с моей точки зрения. Он воспринимает меня как единственно возможного художника для выражения дорогих ему тем. В результате он слишком строго судит остальных. Я убеждаю его быть более пощадным, потому что коллекционная работа - это не работа художника. Это я могу очень придирчиво смотреть на работу других художников. Он должен быть более широким именно для того, чтобы провоцировать других. Но могу сказать (я страшная зазнайка), что я уже повлияла на некоторых художников, которые до меня приносили свои работы в галерею и пытались выехать за счет халтуры. И вот эти мужики, увидев, что я из раза в раз выставляю очень серьезные композиции, сначала выражали сильное недовольство, потом понесли серьезные работы. И один признался: "Знаете, Шмуэль, мне как-то неудобно приносить вам посредственные работы: Лена выставляется у вас постоянно, и мне тоже хочется сделать что-то посерьезней". Я вижу совершенно разительные перемены. Мне это ужасно нравится. Художник делается множеством путей. Один путь - это зависть к собрату, другой - творческий гонор и желание переплюнуть. Третий - желание где-то выставиться и вполне закономерное тщеславие: прозвучать в истории искусств. Все это строит и вытягивает художника наверх. Все эти пути надо использовать. И самый, я считаю, главный допинг у художника, безусловно, - восторженное ожидание окружающих.

"Святой город" ("The Heavenly City")

- Когда у нас в редакции смотрели репродукции ваших картин об Иерусалиме, все были уверены, что вы там были. Особенно нас удивил зеленый цвет неба в картине "Святой город" ("The Heavenly City"). Там действительно иногда бывает такой цвет, когда подлетаешь к аэропорту. Но вы же никогда не были в Израиле.

- Небо не такое, конечно, зеленое, как на картине. Когда мне дают совершенно новый для меня материал, естественно, что-то я стараюсь посмотреть на эту тему, но никогда не влюбляюсь в те фотографии, которые просматриваю. И старюсь как можно скорее их забыть. Дальше они будут сковывать мою фантазию. Признаться, я не хочу посещать Иерусалим. Чем сильнее я начинаю благоговеть перед каким-то фантастическим местом, тем сильнее это благоговение замыкает уста моим возможностям. Я должна знать как можно меньше, чтобы фантазия сама подталкивала меня на создание чего-то аналогичного. Мне надо знать приблизительный абрис: что это, как это выглядит.

Художники-иллюстраторы поневоле образованнее чистых художников. Им хотя бы приходится читать книги, которые они иллюстрируют. Среди студентов Суриковского института бытовало мнение, что эрудиция убийственна для творчества. Становишься компилятором просто в силу своей эрудиции... Я старюсь это регулировать. Образование, конечно, нужно! Как я могу поделиться чем-то со зрителем, если он умнее, образованнее, интуитивно богаче меня. Как же мне нужно постараться, чтобы иметь возможность на него повлиять. Любая картина - это все-таки мое влияние. И оно должно быть профессионально глубоким. Нельзя же повлиять глупостью и убожеством своих знаний. А то, что картины об Иерусалиме создают впечатление, что я там побывала, - это моя фантазия, которая с детства меня всегда вывозила, потому что я очень ярко могу себе представить что-то.

- Не бывало ли, что во сне или полудреме вдруг возникает композиция, картина или что-то, связанное с творчеством?

- Я как раз хотела сказать... у меня вообще такое ощущение: в принципе все, что я рисую, я уже много раз видела и знаю. Это не всегда исходит из снов. Во сне же я иногда вижу что-то, что со мной потом случается...

- Например.

- Много лет назад, будучи в России, во сне я побывала в доме с меркантильной целью: прицениваясь, чтобы его купить. Выглянула в окно на улицу, пощупала рукой подоконник... И была поражена: в какой стране я нахожусь? К тому времени я побывала во Франции, Италии, Германии. Но это была какая-то другая страна. Двухэтажные домишки куриного типа с тоненькими стенками. Когда я подошла к окну, то увидела улицу с "билдингами" с обеих сторон в конце улицы. Я совершенно не понимала, что это за страна. То, что не Россия, я знала четко. Почему я здесь живу и рассматриваю этот дом, а потом иду в соседний "билдинг", прицениваюсь?.. А когда я приехала сюда, посмотрела на город, то поняла, что ходила во сне по Бруклину. Это просто была Америка, и такой архитектуры до этого я не видела нигде.

Еще до поездки в Германию я видела во сне потрясающей красоты пейзаж, который спустя какое-то время увидела в этой стране, выглянув из окна гостиницы. Вообще, у меня есть ощущение знания, когда я куда-то приезжаю. Во всяком случае, и в Париже, и в Риме я чувствовала себя, как дома. У меня есть какое-то внутреннее ощущение, что узнаю это место. Еще бывает ощущение родства к каким-то людям, вдруг возникающим в моей жизни. У меня четкое впечатление, что я их знала, что они мне очень близки, и я их совершенно не стесняюсь. Я доверяю интуиции, верю, что первое впечатление о ситуации и о человеке - самое верное. То, что потом подкидывает наше логическое сознание, скорее, способно замутнить. Наше "я" начинает рисовать нам какие-то картины, которые нас часто уводят от знаний. Наше подсознание лучше знает мир, чем сознание. Очень многое мы в себе не можем объяснить и не можем проконтролировать.

"Ташлих" ("Tashlich")

- Ваши картины - сцены из жизни ортодоксального еврейства. Они очень точны. Вы ходили, смотрели, как что делается?

- Один раз меня пригласил в синагогу Шмуэль. Это, собственно, не синагога, а молельная квартира в обычном небольшом доме. И мне даже было разрешено отодвинуть занавеску, чтобы посмотреть на танцующих мужчин. Это был как раз праздник Торы.

Обыкновенно я делаю что-то напоминающее. У меня много книг о синагогах. Чтобы правильно нарисовать светильник, достаточно раз или два посмотреть на фотографию... Меня выручает хорошая зрительная память. Смотрю, запоминаю. В синагоге я не имею возможности рисовать, просто смотрю и запоминаю, скорее, не детали, а ощущение, которое родилось. Что касается картины "Праздник Торы" и вообще молельной атмосферы в синагоге, я бы назвала ее "шумливой радостью". Русская церковь совершенно другая. Она - от вертикальных свечек, от запаха ладана, это резонансное пение с тихим молением. Совершенно другое общение с Богом. Я была потрясена, когда, уже отработав года полтора на галерею и написав энное количество композиций, вдруг воочию увидела, и это было для меня полной неожиданностью, что еврейские моления - очень шумные. Тут же дети, которые тоже что-то поют, кричат и пищат. Моление у воды и моление у луны - тоже громкое. Очень трудно изобразить раскачивающиеся движения. Нет каких-то явных движенческих изменений в фигуре человека. Я должна достигать ощущения движения какими-то другими средствами. Мне пришлось использовать вибрации света, вспыхивание светлых и темных пятен в самых неожиданных местах. Этим я пыталась достичь шумности обстановки. Сознательно пытаюсь достичь каких-то эффектов своими путями.

- Насколько я знаю, еврейская тема в живописи практически отсутствует. На память приходят картины Рембрандта, который был очень дружен с евреями своего времени. Вас никогда с ним не сравнивали?

- С Рембрандтом? Безусловно. Не только сравнивают, но и... (Смеется.) Зачастую мой хозяин галереи останавливается, смотрит на меня вдумчиво и говорит: "Елена, я все-таки уверен, что вы еврейка". Я начинаю смеяться и говорю: "Все мы от Адама". "Нет-нет, ближе". Вы знаете, аналогию с Рембрандтом находят. Не в зрительных перепевах, потому что я не стараюсь повторять рембрандтовский цвет, хотя мне и свойственен коричневый. У меня очень много серебристых, синеватых, голубоватых цветов. Черного у меня в картинах вообще нет, перемежаются сиреневые, голубые, серебристые, где-то есть коричневатые, зеленовато-сиреневые. Сложные цвета. И цветов очень много. Я стараюсь ничего не писать локальным цветом.

- В каком плане вас сравнивают с Рембрандтом?

- По-видимому, находят что-то общее в светоносности, в том, как он ощущает своего героя, или фигуру, или кусок ткани, или тюрбан. Герои Рембрандта, действительно, сияют. Он освещает с поразительной вещественностью, и эта вещественность распространяется и на воздух, который их окружает. Поразительно свет переходит в пространство. Вот этому я, безусловно, у него училась. Сказать же, что я в мере Рембрандта обладаю его могуществом воздействия на зрителя, безусловно, не могу. Потому что не обладаю его энергетикой. И в этом отношении мне приходится другими ухищрениями прикрывать мой недостаток - отсутствие могучего, сильного поля, которым он насыщал свои картины. Поэтому я считаю, что должна немножко отвлечь зрителя от чисто эмоционального прочтения моей картины в область узнавания каких-то симпатичных, интересных деталей, чего в моих работах гораздо больше, чем у Рембрандта. Каких-то интересных кусочков натюрмортов. Я часто в картине любуюсь формой, освещенным, просвеченным ухом на свету, то есть стараюсь свои недостатки эмоционального воздействия заполнить или восполнить тем, на что зритель будет смотреть, умиляться и ощущать как дыхание реальной жизни. Хоть я никогда не стремлюсь воспроизводить реальность, но в каких-то местах стремлюсь создать эффекты, в основном, связанные с падением света. Сумрак и высвечивание из темноты отдельных интересных деталей... С этим я люблю поиграть, но не чрезмерно. Я никогда не стремлюсь сделать так, чтобы эти детали заслоняли главное впечатление, которое должна нести картина.

(Окончание в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница