Содержание номера Архив Главная страница


Анна ТOOM (Сан-Антонио)

МАЭЛЬ ИСАЕВНА

(Окончание. Начало см. "Вестник" #13(194))

VIII

Маэль Исаевна в последние годы жизни

Ей часто звонили - за консультацией, за помощью, посоветоваться. Бывало, она ждала звонка, говорила: "Аня, вы тут посидите, а я должна поговорить". Но иногда дверь комнаты, где стоял телефон, оставалась открытой, и я оказывалась свидетельницей ее разговоров.

Как-то неожиданно для всех объявилась в Москве одна пожилая дама, которая весьма активно принялась за создание музея Марины Цветаевой. Наделала она шуму, привлекла к себе внимание общественности, даже статьи ее появились в прессе - о быте и обстановке дома Цветаевых. Собрала около себя молодежь, помогавшую ей в работе. Ну, молодежь-то неразборчива да на громкие имена падка. А вот когда попыталась она завязать контакты с людьми близкими семье Цветаевых, встретила единодушное недоверие.

Повадилась она звонить и Маэли Исаевне: "Ну почему вы меня так не любите?.." Маэль Исаевна ее оборвала: "Люблю я вас или не люблю, это к делу отношения не имеет. И, пожалуйста, больше мне не звоните. Зачем? К мнению моему вы все равно не прислушаетесь. Не тратьте напрасно время - ни мое, ни свое". И, вернувшись в кухню, с раздражением:

- Ну и что она пристает? Зачем я ей нужна?

- Она вас боится, Маэль Исаевна.

- Боится?! Вы думаете? - Маэль Исаевна покачала головой. - А по-моему, такие никого не боятся!

- Боится, боится... что вы испортите мнение о ней и ее деятельности.

- Деятельности!.. - усмехнулась Маэль Исаевна. - Аня! Ну, вот вы - психолог. Скажите, что все это значит? Она утверждает, будто во время войны работала в военном госпитале. Только что-то госпиталь ее все на одном месте стоял. Война двигалась, а она как жила в одном городе, так и прожила там, пока война не окончилась. А история с ее квартирой?!. Она всем рассказывает, что ей квартиру дали на Старом Арбате. Но ведь Старый Арбат - "закрытая зона"! Даже Окуджаве, который провел там детство, который этот Арбат воспел, квартиру там не дали, вот соседствует со мной. А ей дали! И за какие же заслуги, интересно? Большую трехкомнатную квартиру на двоих. Вы слышали, что бы у нас кому-нибудь давали трехкомнатные квартиры на двоих? И вот в этой свой квартире, на Старом Арбате, она принимает иностранцев. Совершенно официально. Теперь иностранцы приезжают, которые интересуются "белой эмиграцией", и она дает им консультации по проблемам "белой эмиграции". Нет, ну вы представляете?.. Специалист у нас появился по "белой эмиграции"! Так что все это значит? КТО она такая?

- Маэль Исаевна, тут не надо быть психологом, чтобы понять, КТО она такая.

- Вот и вы так думаете... - Маэль Исаевна вздохнула и уж совсем в сердцах. - Аня! Она комнату цветаевскую описала: "...красные ковры, мебель..." Ну бред!!! Какие ковры?!. Это ее собственный идеал, эти красные ковры!..

В советском литературоведении тема гибели Марины Цветаевой долго оставалась запретной, как, впрочем, и Мандельштама, и Пастернака. С "перестройкой", когда больше стало дозволено, многие бросились писать, вспоминать - даже те, кому и вспоминать-то было нечего. Началась какая-то всеобщая истерия. И уже невозможно стало читателю отличить, кто был свидетель или подлинный исследователь, а кто - самозванец. Вот в таких случаях и начинала действовать Маэль Исаевна.

От нее узнала я и историю создания мемуаров Зинаиды Масленниковой "Диалоги с Пастернаком".

Зинаида Масленникова появилась в доме Пастернаков в момент публикации на Западе его романа "Доктор Живаго". Она представилась скульптором, просила разрешить ей лепить бюст поэта. Ее принадлежность к органам была для всех очевидной. Отказать ей в тот момент - значило вступить с властями в конфликт, а ситуация и без того была напряженной. Ее впустили. Она лепила, заодно следила, слушала, осведомляла... А спустя годы издала свои "Диалоги с Пастернаком".

Друзья Бориса Леонидовича - все те, кто знал подлинную историю создания этих "диалогов", - опубликовали открытое письмо редактору издательства, готовившего книгу к печати. На их протест ответа не последовало. Вот и перезванивались они, обсуждали сей безобразный факт. Невольно была вовлечена в обсуждение и я.

- Ты назвалась скульптором? Ты пришла лепить? Так лепи! При чем здесь диалоги?! - возмущалась Маэль Исаевна. - Ну, допустим, что во время лепки они беседовали. Посмотрим же, как говорит Пастернак у Зинаиды Масленниковой. Это такое, знаете, ладное повествование, как ручеек журчит. Да дело в том, что Пастернак так не говорил! Возьмите дневники Корнея Чуковского, прочтите, как описывает Чуковский речь Пастернака! Она вся состояла из возгласов, междометий, он часто не договаривал фразы до конца, так что только близкие ему люди понимали, что он хотел сказать. Это была совершенно особенная речь. Надо обладать даром Корнея Чуковского, чтобы ее имитировать. А теперь посмотрим, что говорил Пастернак, согласно записям Масленниковой. Он предстает читателю похожим на нее, у него мысли, темы, интересы - все, как у нее! Он на ее уровне. Нет в этих диалогах ничего пастернаковского: ни его души, ни грамма его таланта! Он с ее подачи - вторая Зинаида Масленникова!

Уходя в тот вечер, я сказала: "Маэль Исаевна, почему вы этого не напишете? Вот вы молчите, и лезет всякая шпана!.." В тот вечер я еще не знала, что все уже решено. Она и рассказала мне историю, чтобы убедиться, что выбран ею правильный ход и верный тон. Когда через пару недель я позвонила ей снова, она почти закричала в трубку: "Аня! Я сегодня выступала против мемуаров Масленниковой!"

В Московском литературном институте им. Горького состоялась конференция. На мемуарной секции этой конференции Маэль Исаевна и обвинила Масленникову в подделке. А пришла Масленникова туда в сопровождении отца Александра Меня, в епархии которого в те годы работала переводчицей. И еще какая-то публика довольно бесцветная все время вертелась вокруг них.

- Массовость создавали. Небось, боялись скандала, - вставила я.

- И правильно делали, - ответила Маэль Исаевна. - Скандал произошел. После ее выступления вышла я и все, что думала, сказала.

- А они?

- Недовольны были, - усмехнулась Маэль Исаевна. - Когда я говорила, Александр Мень так и стрелял в меня своими черными очами! Уж о-о-ч-ч-чень ему мое выступление не нравилось. Так и стрелял!

- А вы?

- А мне что?!. Пусть стреляет сколько угодно!

Вот так выйти и публично бросить человеку в лицо, что его книга - фальшивка, может не каждый, даже если она действительно фальшивка. Тут большая нужна смелость. А уж если фальсификатор явился заявлять свои права в сопровождении и при поддержке самого популярного в Москве священника!.. Стоит еще добавить, что это было время, когда народ начал терять веру в "перестройку" и обратился к церкви - последней надежде... Так вот в этом случае смелость нужна была вдвойне.

Каждая книга, выпущенная Маэлью Исаевной, каждый ее поступок, связанный с историей русской литературы, были маленькими подвигами. Из них и состояла ее повседневная жизнь. И, наверно, по-другому жить она просто не умела. "Я ассенизатор и водовоз", - как-то сказала она о себе словами Маяковского.

Еще после той конференции Маэль Исаевна заметила: "Не в тех отношениях, каких надо, находится со своими прихожанами отец Александр Мень. Не к добру это". Я тогда не спросила, имела ли она в виду Масленникову или кого-то еще, потом и вовсе забылось. Но спустя год Александра Меня убили. То был не единственный случай, когда по поведению и некоторым важным обстоятельствам жизни человека, причем ей совершенно далекого, Маэль Исаевна предсказала его судьбу.

Предотвратить публикацию Масленниковой родным и друзьям Бориса Леонидовича не удалось. Но существует другой способ противостоять лжи. Несколько лет посвятила Маэль Исаевна работе над наследием Пастернака. Совместно с Е.В.Пастернак, невесткой Бориса Леонидовича, она выпустила первый в истории сборник воспоминаний о поэте, где о нем рассказали подлинные его друзья. Совместно с другой его невесткой она издала том неизвестных до этого писем Бориса Леонидовича к жене, Зинаиде Николаевне Пастернак-Нейгауз. Для этой книги Маэль Исаевна сама написала и предисловие, и комментарии. Обе книги вышли в 1993 году и стали событием в литературной жизни России.

IX

В мае 1991 года, незадолго до моего отъезда, я снова пришла к Маэли Исаевне.

- Аня, ну зачем вы это?.. Цветы такие дорогие!..

- Маэль Исаевна, мне хотелось сделать вам приятное...

Мы обе понимали, что видимся в последний раз - на той земле, в той стране. На столе в комнате были разложены фотографии и иллюстрации, которые вскоре войдут в книгу воспоминаний о Борисе Пастернаке. И я подумала тогда, что вот расстаемся и ничего не останется мне от этого дома... Она словно мысли мои угадала. На одной из книжных полок лежала аккуратная стопка одинаковых журналов "Вопросы литературы" с недавней ее публикацией материалов из архива Ильи Львовича - "О Мандельштаме". Она раскрыла один из них и надписала мне. Этот журнал я и увезла в память о ней в иммиграцию.

Мы мечтали с ней, как устроится моя семья в США, как вызовем мы ее к себе и здесь в тишине она от всего отвлечется и продиктует мне свои мемуары. Но встретиться нам уже не пришлось.

Я храню ее письма, написанные мне сюда после лета 1991 года. Они, как из ниоткуда в никуда, - без дат. А ведь это письма человека педантично-внимательного, скрупулезного к каждому чужому и в каждом собственном письменном слове! Уже теперь сознаю: в каком же, значит, она была смятении!.. Все рушилось вокруг - страна, устои, человеческие отношения... Кто-кто, а Маэль Исаевна хорошо понимала - надвигалась в России эпоха, в которой ей не было места.

Последняя весточка от нее пришла в конверте, надписанном чьей-то чужой рукой, со штампом Нью-Йорка, проставленным 30 апреля 1992 года. "Дорогая Аня! Писала Вам, но ответа не получила. Письма у нас теперь не доходят - за редким исключением. Наша жизнь здесь тяжелая и крайне утомительная. Мне же ко всему и есть почти нечего, т.к. консервов я не ем, а с молочными продуктами совсем плохо. Книги в верстках лежат в издательствах, т.к. нет бумаги их печатать. "Советский писатель" развалился. Пытаюсь устроить сборник "Воспоминания о Борисе Пастернаке", который я сделала как составитель и комментатор, в другое издательство. Пока выходят только небольшие публикации, но что ждет в этом смысле, сказать трудно. Рада, что Вы с детьми уехали. Хоть за Вас как-то спокойно. Крепко Вас целую. Привет и мои добрые чувства - Андрею. Привет детям. Ваша М.Ф.".

Ни перед кем нет у меня такого чувства вины, как перед ней, - мало помогала, не уберегла...

Однако несмотря на свое психологическое состояние, Маэль Исаевна продолжала много работать - как всегда. Занялась даже вопросами культуры: консультировала общество охраны памятников Москвы, принимала участие в создании поэтического альманаха "Арион", помогала организаторам музея Марины Цветаевой в одной из московских школ в Строгине. Она была полна интересных идей и творческих замыслов - снова вопреки законам человеческой природы, уже в нарушение существующих представлений о старости.

1993-й, предпоследний год ее жизни, был, пожалуй, и одним из самых плодотворных. Она издала книгу сына "Заметки о "Медном всаднике". Она опубликовала подготовленный в соавторстве с О.Жуковой альманах "Болшево", посвященный жизни Марины Цветаевой после эмиграции. Совместно с Ю.Клюкиным опубликовала статьи о муже Марины - Сергее Эфроне, офицере "белой гвардии", завербованном НКВД и расстрелянном в 1941 году; к его следственному делу Маэль Исаевна получила доступ.

Она спешила - сказать свое разумное слово, обозначить темы, указать русло, в котором следует развивать исследовательские работы над наследием величайших поэтов России. В этом деле она была и навсегда осталась незаменимой.

Последней ее редакторской работой стало четвертое издание "Воспоминаний" Анастасии Ивановны Цветаевой. Только через двадцать с лишним лет после того, как мемуары эти были написаны, появилась наконец возможность издать их в полном объеме, без цензурных сокращений. Анастасия Ивановна не дожила до их выхода в свет. Всю работу по подготовке книги взяла на себя Маэль Исаевна и закончила ее уже тяжело больной.

Весной 1994 года я позвонила ей. У нее был тихий и, как мне показалось, усталый голос. Но то была не усталость, а страшная, неизлечимая болезнь. Прощаясь, она вдруг воскликнула: "Аня! Я начала книгу о своем отце!" Та книга осталась недописанной.

"Смерть - одно из самых важных событий в жизни человека, - говорила Маэль Исаевна. - В ней тоже проявляются его личность, ценности, его мораль. Как человек живет, так он и умирает". Она закончила свою жизнь мучительно и достойно. Только медсестре и двум самым близким людям было дозволено находиться около нее, умирающей. Может быть, еще больше, чем от болезни, страдала Маэль Исаевна от того, что не выполнила дочерний долг. И нечеловеческим усилием воли - уже метастазы пошли в мозг - "собирала" она мысль и диктовала В.И.Глоцеру статью о своем отце, заказанную Российской еврейской энциклопедией. Пока не лишилась речи совсем. Как человек живет, так он и умирает.

Маэль Исаевна умерла 28 октября 1994 года, не дожив без малого трех месяцев до своего 70-летия. Из некрологов я узнала, что тот осенний день выдался до странности погожим. С утра, как и всегда, ей звонили: "Где же искать пропавший дневник Пушкина?", "Почему исчезли из архива письма Наталии Николаевны?", "Что из переписки Пастернака еще не опубликовано?", "Будут ли напечатаны мемуары Ивана Розанова?" Но ответить на все эти вопросы она уже не смогла.

Ее похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. Рядом покоится прах отца. Здесь же похоронены и мать ее, и муж. Прощаясь с нею, кто-то из поэтов вспомнил любимые ею строки Фета:

Не жизни жаль c томительным дыханьем, -
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

* * *

Теперь, когда я думаю о смерти, мне не страшно. Там, в небытии, - она.

- Я к Вам еще приду, Маэль Исаевна...


Содержание номера Архив Главная страница