Содержание номера Архив Главная страница


Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ

Я долго не мог сесть за этот материал. Так бывает... Вроде есть о чем писать, знаешь как и для кого, но... Ну, хорошо, думаешь, изложу я этот вопиющий, или наоборот, ординарный случай, факт, происшествие. А что дальше? Каков вывод, мораль, резюме? С одной стороны, оно, конечно и вне сомнения, свидетельствует, так сказать, о... Но если объективно посмотреть с другой стороны, то приходится признать, что... И долго в таком же духе, пока напишешь, как пишется, или не напишешь вообще.

Так и в этот раз. Поэтому решил: просто расскажу то, чему был почти что свидетелем, опишу безо всяких журналистских ухищрений два случая, известныx мне не по слухам и не в пересказе, а напрямую, из первых рук. А уж насчет выводов и морали - пусть читатель сам поднапряжется.

* * *

Двадцатипятилетний неженатый Леша в один не очень прекрасный для него майский вечер не вернулся домой с работы к обычному времени. Леша - моя палочка-выручалочка, не раз выводивший мои любимые компьютерные программы из состояния клинической смерти, которая была следствием моего неуемного сорочьего любопытства, помноженного на махровое техническое невежество. Прожженным гуманитариям лучше не совать свои длинные носы туда, где их не ждут.

Итак, Леша не вернулся вовремя и не позвонил. И не реагировал на материнские звонки, с девяти часов вечера мучившие его сотовый телефон. Это было невероятно: завтра с утра ему на работу, а прошлую ночь он провел в госпитале у постели деда, которому сделали сложную операцию.

Около двух ночи отчаявшаяся мать прибежала к нам одновременно за вaлокордином и за некоторое время назад искорененными из ее жизни сигаретами. И потому еще, что не могла оставаться одна. Что вполне естественно и по-человечески понятно. Мы стали звонить вместе. Ни полиция, ни госпитали, ни другие организации, имеющие дело с экстраординарными событиями в человеческой жизни, никакой реакции, к счастью, на имя-фамилию не проявляли.

"Ну чего особенно волноваться... Дело молодое, мало ли что..." - произносил я слова утешения, прекрасно осознавая их дежурную нелепость. Вот этого "мало ли что" у Леши быть не могло. Если предположить невероятное: затмение на него нашло, бес попутал в образе совершенно полураздетой и готовой к употреблению Джулии Робертс, и он решил не спать ради этого вторую ночь, то даже из преисподней он, кровь из носу, обязательно позвонил бы и предупредил свою мать.

Мне не очень хочется описывать события, имевшие место далее, вплоть до трех пополудни следующего дня. Да, в общем-то, ничего и не происходило. Сын не позвонил домой и не появился на работе. А если что и происходило, то только с матерью. Вот это и не хочется описывать. И вспоминать об этом тоже не хочется.

А в три зазвонил телефон.

- Говорят из полиции. Это мать такого-то? - поинтересовалась трубка.

- Да! Да! Да! - закричала мать, лишившаяся, как мне казалось до этого, голоса от бесконечных рыданий и телефонных переговоров. Взвыли сирены припаркованных в округе машин, сигнализация которых чутко реагирует на очень громкие звуки. - Что с ним? Он жив?

- Да, жив-здоров, стоит рядом. Ваш сын задержан вчера за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Гуд бай!

Мать свалилась как подкошенная. На диван. Нет, не от потрясения и не в обморок. Свалилась на диван и немедленно заснула. Жизнь продолжается! Сын жив! Это главное! А что касается нетрезвого состояния, то это бред сивой кобылы, недоразумение, путаница, а значит, все наилучшим образом выяснится, распутается, и вскорости он заявится домой. Это только на следующую ночь ее забрала скорая с гипертоническим кризом. Такая вот не столь уж редкая реакция организма на стресс.

Надо сказать, Лешу, заядлого спортсмена, можно было бы, как и любого другого нормального человека, под угрозой пистолета, пулемета или гранатомета похитить, ограбить, заставить выйти из собственной машины и уйти по хайвэю в неведомую даль - что угодно, но только не выпить. Даже бокал пива.

А в это время на другом конце провода...

- Зачем ты сказал матери о моем нетрезвом состоянии? - спросил Леша молодого полицейского, - Зачем ты это выдумал? Я тебя что, просил?

- Ради твоей мамы, - ответил не по возрасту мудрый защитник наших прав и свобод. - По-твоему, ей приятней было бы услышать правду? Что ты задержан за то, что "снимал" проституток?

Да, именно за это, или точней - по обвинению в этом деянии провел мой неженатый сосед почти двадцать часов в полицейском участке.

Ошибаются те читатели, которые подумали сейчас, что мой рассказ посвящен нравственно-этическим вопросам, экскурсу в мир сексуальных проблем молодых мужчин или рассуждениям на тему "в тихом омуте"...

А дело было так.

Уже смеркалось, когда после пары часов "овертайма" Леша на своей бордовой "Тойоте" возвращался домой через Манхэттен. Остановился на красный свет светофора. Впереди стояла машина, тоже "Тойота". То ли красного, то ли вишневого цвета. Как в темноте все кошки серые, так, наверное, все "Тойоты" в сумерках бордовые. К чему это я о "Тойотах", и причем здесь цвет впереди стоящей машины? Оказалось, очень даже причем. Во всяком случае, это "причем" для Леши и его мамы стало чуть ли не роковым.

Шофер передней машины, то ли красной, то ли вишневой, приоткрыл дверцу и окликнул двух девочек в очень ярком и коротком, маячивших у края тротуара. Даже недогадливому читателю вряд ли требуются объяснения и уточнения к ситуации. Несколько слов, несколько секунд - и девочки направились к машине. Не имею представления, какие именно в этих случаях произносятся слова, но сам наблюдал, какое поразительно малое количество их требуется. Буквально два-три. Думаю, что первое - это числительное, а второе, в ответ, что-нибудь вроде "поехали" или "прыгайте в тачку".

В этот момент по перпендикулярной 5-й авеню на зеленый свет в общем потоке промчались две полицейские машины, и тут же раздался скрежет тормозов. Вероятно, одна из них или обе, скрывшись за угловым зданием, резко затормозили.

Искатель ночных приключений рванул на красный и был таков. Девочки в недоумении топтались на проезжей части у тротуара. Леша отрешенно наблюдал за ординарной уличной сценкой, любопытство к которой проявили бы разве что махровые провинциалы. Да и то откуда-нибудь из-под Чернигова или Златоуста, впервые попавшие из своего заводского поселка в современный город. Понаблюдал и поставил машину на освободившееся у светофора место. В этом момент из-за угла выскочили четверо или пятеро полицейских. Произошла сцена, которую мы чаще всего наблюдаем по пятому каналу общенационального телевидения в передаче под названием "Cops". Раз - пистолеты в упор! Два - наручники! Три - лечь на капот! Четыре - обыск! Пять - в машину!

Любопытно смотреть по телевизору, ощущения же непосредственного участника передать не берусь. Во всяком случае, Леша ничего мне толком об этом моменте рассказать не смог. Ошалел - одно только все поясняющее слово. Девочек засунули во вторую полицейскую машину, Лешину машину припарковали на первом попавшемся свободном и, как оказалось, неположенном месте и покатили в полицейский участок номер 17.

Правда, в процессе блестяще проведенной полицейской операции не очень напуганные девочки, видимо, не впервые попавшие в подобную переделку и не лишенные чувства справедливости, пытались объяснить ревнителям нравственности, что произошло недоразумение и они зацепили человека, который вообще не причем. На них не обращали внимания, и, когда Лешу впихивали машину, они уже возмущенно вопили: "Это не он! Это не он, болваны!" Вопить-то вопили, но с прежним эффектом.

Я подумал-подумал и решил, что нет смысла пересказывать все подробности Лешиного приключения. Если увлекусь подробностями и деталями, то с учетом того, что мне необходимо поведать читателю еще один эпизод сходного содержания, могу занять своим рассказом полжурнала. Так что ограничусь фрагментарным изложением дальнейших событий.

По прибытии в участок всем задержанным, как это и положено по закону, объявили, что у них есть право на один телефонный звонок. Леша поразмыслил и решил сейчас не звонить. Дома никого нет, мать еще, по всей вероятности, не вернулась из госпиталя и сидит у кровати своего вчера прооперированного отца, а предупреждать соседей или родственников... Чего зря волны поднимать?.. Через полчаса все выяснится, и, возможно, он будет дома раньше матери. И тогда расскажет. Вместе посмеются.

Не позвонил, а потом страшно в этом каялся. Когда понял, что получасом не отделаться, а мать уже дома и наверняка сходит с ума. Молил дежурного полицейского: "Дайте позвонить матери! Я же не использовал свое право!" "Раньше надо было думать", - равнодушно отвечал полицейский. "У меня мать больной человек! Она не перенесет! Она не знает где я! - просил другого. - Отсижу потом сколько угодно, не зная за что и за кого, но только дайте позвонить!" В ответ те бесстрастно жевали свои гамбургеры, запивали кокой и стучали точно так же, как их коллеги в губернских ВЧК девятнадцатого, одним пальцем по рычагам раздолбанных пишущих машинок. (Для меня тоже стало откровением, что в американских полицейских участках 98-го именно таким образом производятся на свет божий документы.)

И только на следующий день, уже в помещении суда, молодой полицейский сжалился и набрал телефонный номер.

Было у Леши впечатление, что попал он на помойку и просидел там, в мусорном ящике, всю ночь. Нет, не просидел, а простоял, поскольку всю ночь не мог заставить себя присесть на вонючий облеванный топчан. Помню, когда пару лет назад нью-йоркским бомжам еще дозволялось обитать в метро и осуществлять там, в тепле и уюте, значительную часть своего быта, часто можно было наблюдать такую жанровую картинку: в одной, пустой, половине вагона возлежит на сиденье колоритный человек в окружении живописного тряпья, а вторую занимают спрессованные в плотную толпу пассажиры. Поскольку вокруг человека стоит такая немыслимая вонь, что находиться рядом с ним ближе десяти метров - значит добровольно повторить судьбу жертв газовых камер. А что было в той плотно забитой газовой камере, где провел Леша свою знаменательную ночь, можно представить, если учесть, что подобная публика составляла абсолютное большинство ее обитателей. Посему не только сесть, но и ногу переставить было опасно, чтоб не вляпаться в какую-нибудь мерзость.

Но смрад, грязь и ощущение брезгливости было мелочью по сравнению с другим: недоумением, обидой, чувством униженности и бессилия. Для человека с обостренным чувством достоинства страшна не боль, не физические неудобства и даже не душевные терзания по поводу, предположим, неразделенной любви. Страшней всего унижение. Леша считает, что ему в некотором смысле повезло: рядом оказался человек, очень необычно выглядевший на имеющемся фоне: при смокинге и бабочке. Это был оперный тенор. Он, к вящему удовольствию всех окружающих, как задержанных, так и их стражей, много пел, разрабатывая голосовые связки и повторяя арии, поскольку завтра вечером ему предстоял спектакль в Карнеги-холле. Замели его за то, что, выйдя на улицу после генеральной репетиции, он, присев на лавочку, выпил пиво из обнаженной бутылки, не прикрыв ее, как подобает, стыдливым бумажным пакетиком. Отношение к происходящему у него было весьма философским и даже в некотором роде ироническим. Это Лешу как-то морально поддержало, и, стоя в уголке, они в перерывах между руладами обсудили массу всяческих интересных вещей, что дало возможность Леше без особых моральных потерь пережить ту бесконечную бредовую ночь.

Утром их всех, больше тридцати человек, приковали наручниками к одной длиннющей цепи, вывели на улицу и повели к машине типа пресловутого "чёрного ворона", только белой, для путешествия в суд.

Представляю это зрелище: кавалькада, звеня цепью, движется по утренней манхэттенской улице, наподобие шествия каторжников по российскому тракту...

Их запрессовали в автомобильную будку, после чего Леше его ночная камера на протяжении всего получасового, показавшегося полувековым, пути ностальгически представлялась как бы океанской бухтой, продуваемой свежим прозрачным бризом. Потому что если в камере он мог хотя бы приткнуться в уголке у прутьев, то в неимоверно душной будке они все сидели вплотную, почти в обнимку, кожа к коже, тенора и программисты, сутенеры и бомжи, поливая друг друга общим потом. Вы можете без помощи рук объяснить, что такое винтовая лестница или морская рябь? Ну-ка, попробуйте. Таким способом, плюс выпученные глаза и мычание, разговорчивый Леша рассказывал мне о поездке в "белом вороне".

А сопровождающие полицейские особенно не торопились. Минут на десять они остановились у какой-то забегаловки попить кофе. Потом тормознули на перекрестке и несколько минут трепались с коллегами из другой машины. Представляете, с какой скоростью прошли бы эти минуты для Леши, проведи он их, скажем, с любимой девушкой? И сколько они тянулись теперь? Приблизительно в таком духе ответил Эйнштейн на просьбу популярно изложить суть его теории относительности.

В суде, расположенном в здании на 54-й стрит, куда их ввели на той же цепи, что-то оказалось не так, и их повезли обратно, правда, уже в другой участок, дожидаться, пока в суде все будет "так". Участок был под другим номером, а все остальное в нем было такое же, как и в 17-м. Только ехать оттуда в суд пришлось несколько дольше, а значит, и все путевые удовольствия были продолжительней.

Может, в этом и проявляется некая черствость, не знаю, но в данном случае мне совсем не хочется ахать, охать и всхлипывать над физическими и моральными страданиями молодого закаленного сильного человека с крепкими нервами, с отличным английским, давно живущего здесь, в своем, в принципе, городе и своей стране, и хорошо ориентирующегося в привычной обстановке. В конце концов, очень многим, мне в частности, в его возрасте пришлось побывать в переделках похлеще. Так что переживет. Уже пережил. Положил в копилку своего жизненного опыта монетку представления о том, что все в подлунном мире относительно - демократии, свободы и человеческие права. Не только минуты с любимой девушкой... Когда я буду описывать другой эпизод из серии борьбы с нью-йоркской преступностью, вам станет ясно, к чему это я...

В суде их по одному отсоединяли от цепи и доставляли в зал судебных заседаний, где прикрепляли до начала слушания дела наручниками к стулу. Скамьей стул не назовешь, давайте будем величать его "стулом подсудимых". Остальные, сидя в коридоре на цепи, ждали своей очереди. Дождался и Леша. Когда его ввели в зал, зачитывали приговор тенору. Дали тому один день отработки на общественных работах и сорок долларов штрафа. Здесь судили не за преступления, а за нарушения общественного порядка, коими считаются, кроме всего прочего, также публичное распитие неодетых бутылок, проституция и ею пользование. Тенор подмигнул Леше, поднял руку в прощальном жесте и направился к выходу. У дверей он снял свой двухсотдолларовый смокинг, бросил его в урну и, громко распевая, направился домой отмываться, дезинфицироваться и готовиться к вечернему спектаклю.

С Лешиным делом разделались не больше чем за три минуты. Часом ранее государственный адвокат, которого прикрепляют в подобной ситуации к каждому преступнику, нарушителю или непонятно по какой причине попавшему в полицейскую сеть бедолаге, услышав от притороченного к цепи Леши его историю, куда-то позвонил и распорядился, чтоб в суд доставили вчерашних девочек. И пока Леша поудобней устраивался на стуле подсудимых, массируя свои опухшие от наручников запястья, девочки уже тараторили, рассказывая судье что к чему, как и почему вчера в восемь на перекрестке... После чего, услышав "не виновен", он встал и поехал выкупать с полицейской стоянки свою машину. И двести уплаченных долларов ему показались теперь мелочью, о которой не стоит говорить, жаловаться, отсуживать, дергаться... Вроде тенорского фрака. И ни "извините за недоразумение", ни "sorry" ему и на фиг не нужны были. А их никто и не произносил. Зачем? Скажи спасибо, парень, что легко отделался...

Так почему же я долго не мог сесть за эту статью? Кажется, все просто: возьми и опиши то, чему был сам свидетелем и что тебе рассказали. Вроде бы ничего, кроме элементарного знания русского языка, не требуется... Но вот тут и начинается - с одной стороны, с другой... От ошибок на нашей планете никто не застрахован: ни политики, ни врачи, ни полиция. Когда выворачивают руки и шмякают на капот автомобиля или на асфальт воришек, насильников, грабителей, продавцов крэка, всевозможных шаромыг, забулдыг и всех прочих не вызывающих в нас симпатии личностей, - кажется ли это нам жестоким? Нет, не кажется. И правильно, что не кажется. Мы и так часто возмущаемся: и чего это с ними здесь цацкаются? Волнует ли нас, в каких условиях они проводят время в полицейских участках, ресторанная ли там чистота унитазов и в какой степени прозрачность воздуха соответствует санитарным нормам? Волнует ли толщина цепи, на которой их привозят в суд? И насколько размер наручников соответствует толщине их запястий? Нет, не волнует. И правильно. Вам бы всем да Бутырка, думаем при этом. Узнали бы, как с вами надлежит обращаться. Произошла ли ошибка и справедливо ли заткнули в эту клоаку человека, должен решить суд. А его еще нужно дождаться. Что ж, может быть, завести такую специальную службу при каждом полицейском участке, состоящую из врачей, психологов и диетологов?

Они бы определяли кому, исходя из его здоровья, социального статуса, привычек, уровня изнеженности и самолюбия, какие условия предоставить. Ну и - отдельные помещения при участках с набором множества этих условий... Всякую шваль - туда, где они и сейчас. Тонкие натуры - оперных певцов, программистов с журналистами, любителей музыки и живописи - в отдельные номера с кондиционерами или хотя бы вентиляторами. И не на цепи их везти в суд, а на шелковом шнурке, группами по чистоплотности и психологической совместимости. А с другой стороны, почему бы, когда обнаружена ошибка, не извиниться перед несправедливо обиженным и униженным, буквально оплеванным человеком? Хотя кому они, эти дежурные ритуальные извинения, нужны? А вдруг кому-то нужны? Вот вам элементарный русский язык и ничего больше.

А часть второй истории, связанной с произошедшим тоже на территории полицейского участка, я опущу. Поскольку ничего об этом не знаю. Но, думаю, что было так же или почти так же, как с Лешей. Только воспринималось и воздействовало иначе. Да и последствия были другие. Не пережилось.

Около года назад к нашей приятельнице по ее вызову приехала семья брата. Приехали, как чаще всего принято, в статусе беженцев по родственному приглашению. Приехали не сразу: оттягивали момент несколько лет. Не оттого, что жилось прекрасно. Были на то другие причины. Брат, зовут его Илья, работал в одном из российских городов директором небольшого государственного предприятия. В свои шестьдесят три мог бы уже выйти на пенсию, но и не помышлял об этом. Страстно любил свою работу, свой заводишко, где сорок лет назад мальчишкой начинал рабочим, а потом молодым инженером. Дела, однако, шли на заводе неважнецки, как и на большинстве других в городе и стране; он понимал, что лично от него мало что зависит и рано или поздно все равно придется, как иногда говорится, оттуда линять. Но была еще и другая, пламенная, удерживающая на месте страсть. Наподобие того, как зверь, жизнь проведший в зоопарке, реагирует на незапертую по оплошности служителя дверцу клетки: туда-сюда, туда-сюда... С юности он собирал библиотеку. Были в ней раритеты, очень ценные и редкие экземпляры. Кроме того, имелась у него коллекция рисунков и картин, которую собирал долгие годы. Ни за одну из них, возможно, на аукционе Сотби не дали бы большие деньги, а может быть, и маленькие тоже, - были это в основном работы местных художников за последнее столетие, но ему они были очень дороги. Оторвать все это от сердца было не так просто, однако в определенный момент, не без давления семьи, решился, раздарил книги и картины городским библиотекам и музеям и отбыл прямехонько в Квинс.

Адаптировался он в Америке, как и большинство людей его возраста, не владеющих английским, довольно трудно. Да, в общем-то, о какой адаптации можно говорить: пожили здесь до случившегося всего-то несколько месяцев, только-только выпорхнули из-под крыла НАЯНы. Дочь и зять работали, жена подрабатывала бебиситтером, он тоже попытался куда-нибудь приткнуться, но безуспешно, поэтому его основной обязанностью было встречать семилетнюю внучку после школы, кормить ее, выгуливать и воспитывать, пока не придут с работы родители. Однажды по дороге к школе - время до последнего звонка еще было - он, проходя мимо корейской овощной лавочки, решил заглянуть туда и купить внучке кое-что из фруктов. В здешних магазинах он бывал крайне редко. Наверное, считанные разы. И то не сам, а только в качестве вспомогательной мужской силы. А вот в таком, корейском, вообще ни разу. А коли б знал, чем для него обернется сегодняшний порыв побаловать внучку, то обогнул бы его десятой дорогой, как туристские теплоходы северную часть Корейского полуострова.

В магазине он выбрал несколько штук фруктов, но положил их не в отрывной целлофановый пакетик, как делают все, знакомые с существующим порядком, а в оказавшуюся при нем пластиковую сумку, в какие кладут обычно покупки у кассы в супермаркете. То ли решил: какая разница, зачем портить вещь, лишний убыток для магазина, когда уже нечто подходящее имеется под рукой, то ли просто не знал и поэтому не обратил внимания на рулон целлофана, прикрепленный у входа. А потом подошел к кассе и стал в очередь. Там он мирно постоял некоторое время, пока одна старушенция, божий одуванчик, не наябедничала работавшему у кассы хозяину: "А этот фрукты положил себе в сумку!"

Ох уж эти дотошные пенсионеры! Сколько преступлений предотвращено, сколько добрых дел на свет произведено благодаря их бдительному ничего не пропускающему оку! И сколько бед натворено из-за их въедливости и правдолюбческого пыла! Хозяин, ни слова не говоря, взял с прилавка телефонную трубку, набрал три цифры и что-то коротко сказал. Я думаю - "налет".

Через минуту в магазин влетело несколько полицейских - кто? Он! - одновременно взмыло в воздух два перста, хозяина и старушенции, и уперлись в Илью. В следующую секунду на него, ничего абсолютно не понимающего, было направлено несколько пистолетных дул: "Лежать!! Руки за голову!!" Он, конечно, остался стоять, как говорится в этих случаях, "потеряв дар речи". Однако здесь этот стандартный оборот явно не подходит, поскольку он в определенном смысле этим даром не обладал. Его немедля сбили с ног, прижали физиономией к грязному бетонному полу, заломили руки за спину и защелкнули наручники. Спасибо, что еще не пристрелили! Ведь, с точки зрения закона, он ослушался... И бог знает, что в этом случае предписывает инструкция, разработанная для задержания налетчиков. Вполне возможно, открывать стрельбу на поражение после энного количества предупреждений... А в данном случае можно было предупреждать хоть до наступления следующего тысячелетия... Так что полицейское благородство и добросердечие - налицо.

Вероятно, Илья не совсем молчал в эти в буквальном смысле "сногсшибательные" моменты. Какие-нибудь русскоязычные междометия, возможно, он и издавал. Что-нибудь вроде "ой, мамочка!" или "за что?!". Поэтому находившийся в магазине молодой мужчина из "наших", имя которого в последующей горячке так и осталось неизвестным, оценил ситуацию и бросился к полицейским. Он попытался им объяснить абсурдность происходящего, что этот солидный джентльмен наверняка не знает по-английски ни слова, что он честно пришел к кассе, положив, видимо, по незнанию фрукты в другой, а не в положенный пакет, что происходящее здесь - произвол и насилие. Его никто не слушал, его просто отодвинули в сторонку и даже пригрозили, что если будет много выступать, то поедет вместе с этим солидным джентльменом как сообщник. Он охотно согласился, но его проигнорировали. Проигнорировали также предложение записать его данные для вызова в соответствующие инстанции в качестве свидетеля при разбирательстве дела. Однако же и здесь оказалось не без сердобольного человека в форме. Он позволил "нашему" приблизиться к Илье и узнать у него домашний номер телефона. И преступника под вой сирены увезли.

Внучку вывели за пределы школы в составе гурьбы младшеклассников. Всех малышей разобрали, дедушка не появился. Учительница постояла с ней некоторое время у школы, посидела с девочкой еще часик в школьном вестибюле, а потом отвела домой. Не застав там никого, сдала под расписку соседям, предварительно выяснив у них всю семейную подноготную, начиная с воспоминаний о прадедушке, пострадавшем от погромов банды атамана Шкуро в грозном девятнадцатом на славной Полтавщине. Что вы хотите - Америка!

Вечером, когда жена вернулась с работы и по ее отчаянному зову прибежали дочь и зять, начала разгораться нешуточная паника. Но тут зазвонил телефон и устами очевидца было доложено где Илья и как туда попал.

Больше ничего выяснить не удалось, поскольку никаких сведений о задержанном таком-то в дежурной части городского полицейского управления не имелось. А не имелось, как стало ясно позже, после попытки выяснений и объяснений, потому, что фамилия, напечатанная при выяснении личности на раздолбанном "Ундервуде", а может быть "Эдисоне", выглядела на веселенький испанский лад.

Утром у зятя, пытавшегося хоть что-то выяснить, состоялся разговор с хозяином овощного магазинчика.

- Ты зачем вызвал полицию? Он же собирался заплатить...

- А зачем в сумку положил?

- Какая тебе разница? Он же хотел заплатить!

- А зачем в сумку положил?

- Ты тупой?

- Зачем в сумку положил?

На том разговор и закончился. Поиски продолжались.

Но днем Илья явился сам. В разорванной одежде, грязный, с синяком под глазом, с синими ободками на припухших запястьях. И со странными пустыми глазами. На расспросы не отвечал, помылся в ванной, лег на диван и отвернулся к стенке. Так и пролежал несколько дней, иногда садясь, чтобы выпить поднесенный ему чай и нехотя пожевать бутерброд. Глаза оставались такими же пустыми. На разговоры-уговоры типа: все бывает, случается и похуже, ты ведь взрослый разумный человек, возьми себя в руки, не конец света, будем добиваться справедливости, - не реагировал. На предложения обратиться к врачу, поговорить с психотерапевтом или хотя бы не отказываться от разговора с племянником, психиатром по специальности, отрицательно качал головой. Однажды утром он все же встал, поел, тщательно побрился и одел лучший костюм.

- Еду за билетом, - сказал жене, - возвращаюсь назад. Ты поедешь со мной?

- Да ты что!? Опомнись! - запричитала жена, - От детей! От внучки! И куда? Ни кола ни двора! Где жить? Как на пенсию прокормиться? Ты ведь знаешь, что там делается! Хотя бы подожди, когда получим грин-карту. Тогда можно будет думать, решать. Можем и съездить на время, если ты до того не успокоишься.

Через три дня он улетел. Отвозили его и провожали только сестра со своим сыном. Семья разрезана по-живому. Жена и дочь не могут понять, как можно бросить самых близких навсегда, неважно из-за чего, что бы не произошло! Бросить жену, с которой прожито сорок лет, любимую дочку и до безумия обожаемую внучку...

Племянник, который психиатр, только покусывает губы, когда его упрекают, что ничего не смог предпринять да ничего особенного и не делал, а только молча покачивал головой, хоть и специалист. Ведь сам сказал в первый же день: "Н-да, вижу, это по моей части..."

В аэропорту у него отобрали "белую карточку", а значит, и все шансы на возвращение. Его это ничуть не тронуло. "Никогда!" - сказал там же, в аэропорту.

Живет в своем городе, оформил пенсию. Спит у родственников. На ночь ему ставят раскладушку на кухне. Другого места в маленькой квартирке нет. Часто ходит в библиотеки и музеи, любуется на свои бывшие книги и картины. Переписывается с сестрой, но за эти прошедшие со дня отъезда полгода не обмолвился ни единым словом о своей жизни в Америке, о случившемся, о жене, дочери, внучке...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница