Содержание номера Архив Главная страница


Ася РОХЛЕНКО (Вашингтон)

ФИЛФАК ЛГУ 1945-50

(Окончание. Начало см. "Вестник" #13, 1998)

Юра умер в 71 год. Последние годы жизни были омрачены смертью жены и его болезнью. Он не мог сам писать, его ученики писали под его диктовку, а жить без работы, без творческой работы он не мог. Оптимист по натуре он иногда жалуется в письмах к Фрине. В письме от 8-9 августа 1991 года из Тарту в Канаду он еще шутит, но в постскриптуме грустно добавляет: "Тебе со мной было бы сейчас скучно - я совсем разучился быть веселым. А ведь умел..."

Нет, не разучился. Уже в следующем письме после путча он так описывает это событие: "Мы пережили несколько тревожных дней - была попытка путча и военного переворота. Организован он был бездарно и быстро лопнул. Но я - старая боевая кляча - уже готовился вступить в бой и совершать подвиги... Студенты ездили в Москву и там геройствовали". Его студенты не могли поступить иначе! (А.Р.) И тут же признается, что "все, что было прежде легко и давалось, как из бездонной бочки, - новые идеи, лекции, которые можно было читать по 6 часов в день, не уставая, - делается трудным. И все же я диктую книгу, читаю лекции без конспектов, только по памяти (дефект зрительных способностей), и даже организую новую кафедру - теории".

Лекции Лотмана - это отдельная тема. Мы все с нетерпением ждали очередной лекции по русской культуре, которые передавали по московскому каналу ТВ. Это был праздник, пир души. Однажды мы поехали всей семьей кататься на лыжах на Карельский перешеек, было воскресенье, и вдруг я вспомнила, что в 12 часов начнется лекция Юры, а было уже 11:30, и мы в лесу на пути к Репино. Мы припустили со скоростью, которой могли бы позавидовать олимпийские чемпионы и в 12:05 ворвались в пансионат "Буревестник" с лыжами в руках. В холле мирно смотрели мультики мамы с детьми. Я обратилась к ним с призывом срочно переключиться на другую программу и, не дожидаясь согласия, сама это сделала. На экране появился Юра в своем кабинете, заваленном книгами. Из глубины дома доносился лай его собаки. Спокойно и доверительно Юра беседовал с телезрителями, не подозревая, какая опасность нависла надо мной. Рассерженные мамы, обозвав меня нахалкой, демонстративно покинули холл. Мое счастье, что они и подумать не могли, что я не живу в пансионате, иначе они бы просто вышвырнули меня оттуда.

Но вспомнила я об этом эпизоде потому, что на моих глазах произошло чудо - оставшиеся из принципа телезрители постепенно стали слушать лекцию и заинтересовались ею. Они потом даже благодарили меня. Что-то было в нем, что покоряло аудиторию, а широта знаний и уважение к слушателям подкупали. Устанавливалась обратная связь, создавалось впечатление, что лектор говорит лично с вами. И это по телевидению! А в живом общении с аудиторией это было уже не впечатление, а ощущение.

Мне вспоминается другой случай, когда талант артиста усмирил пьяную толпу. Мы проводили шефский концерт самодеятельности в общежитии Балтийского завода (была тогда такая мода - шефствовать над рабочими). Обычно они относились к нам снисходительно, но доброжелательно (они были не глупее нас и понимали и принимали правила игры), но в этот раз мы не учли, что был день получки (слово-то какое колоритное!). Зал был выпивши, говоря мягко. Программу мы составили по всем правилам того времени - Рита Фукс, хорошенькая студентка с отделения журналистики должна была прочесть отрывок из поэмы Маргариты Алигер "Зоя", потом следовал русский романс, танцы... но зал улюлюкал, громко обсуждал достоинства и недостатки выступавших, и мы были в отчаянии.. Нас спас Игорь Горбачев, будущий народный артист и режиссер Пушкинского театра, а тогда - студент философского факультета и прославленный Хлестаков в нашем университетском театре. Мы с Мариной Полянской встретили его у Главного здания по дороге на концерт и попросили выступить. Он прихватил с собой приятеля, на ходу рассказал ему и Марине нехитрый сюжет водевиля, попросил подыграть ему и смело шагнул на сцену. Зал свистел, орал, ругался, и вдруг произошло чудо - зал затих, он трезвел на глазах. Все трое с блеском исполнили глупейший водевиль, и зал разразился аплодисментами. Мне запомнился этот концерт на всю жизнь. Я думаю, что и Игорь Горбачев вспоминал его как свой звездный час. Когда его назначили главным режиссером прославленного Пушкинского театра (в нем играли Юрьев, Николай Симонов, Черкасов), он стал осторожным и идеологически выдержанным, а зритель покинул театр и перешел к Товстоногову в БДТ. В Пушкинский ходили только командировочные - удобное расположение за памятником Екатерины и всегда свободно билеты в кассе. А в БДТ лишний билетик спрашивали на дальних подступах к театру. Такое было время - потребность в духовном была выше, чем в материальном. Конечно, я имею в виду определенный круг людей. Когда я слышу поговорку "мир тесен", то непременно возражаю: "Не мир тесен, а слой тонок".

Я перелистываю книгу Ю.М.Лотмана, вышедшую в 1981 году в издательстве "Просвещение". Это биография А.С.Пушкина (пособие для учащихся). Читаю и не могу оторваться - так доступно и мудро, по-моему, никто не разговаривал с учениками. "В редкую эпоху личная судьба человека была так тесно связана с историческими событиями - судьбами государств и народов, - как в годы жизни Пушкина". Ни Пушкин, ни его друзья лицеисты не участвовали в войне 1812 года, "но тем не менее историческая жизнь тех лет была частью их личной биографии". Я беру на себя смелость перефразировать эту мысль: в эпоху моего поколения личная судьба человека была и продолжает оставаться тесно связанной с историческими событиями, с судьбой почившего Советского Союза и ныне не здравствующей России. Личная биография Юрия Михайловича Лотмана - подтверждение тому. Его семью обошли аресты, но в Ленинграде террор был не большой, а огромнейший. В "Не-мемуарах" он описывает свою жизнь, а я нахожу в них мысли-жемчужины, которые дарю вам, дорогой читатель.

"Мы все быстро взрослели. В классе по крайней мере у человек десяти были арестованы родители. Был арестован и вскоре расстрелян отец моего лучшего друга Борьки Лахмана. Расстрел отца и ссылка матери и сестры... не повлияли на нашу дружбу. Мы продолжали встречаться по вечерам... и оба с радостью говорили, что скоро будет война. Сейчас это звучит дико..."

Дальше объясняется, почему они надеялись на войну, как на избавление: "Тогда никому не придет в голову считать, кто троцкист, а кто бухаринец, а все будут солдаты на фронте".

В армию его призвали со второго курса университета еще до войны. Был он хилым ленинградским юношей, но с железной волей. "Я твердо решил на приближающейся войне не показать себя "хлюпиком" и все свободное время делил между французскими книгами и турником, так что к началу войны без большого труда сдал все спортивные нормы..."

22 июня 1941 года началась война, она была неизбежна, в предчувствии ее жила вся страна. "Точно помню охватившее нас общее чувство радости и облегчения, какое бывает, когда вырвешь больной зуб".

И дальше: "Для нас союз с Гитлером был чем-то противоестественным, ощущением опасности в полной темноте. А теперь и началось то, к чему мы всегда готовились и для чего себя воспитывали: началась война, которая, как мы полагали, будет началом мировой революции или, по крайней мере, продолжением испанской увертюры. Не могу утверждать, что именно так чувствовали все вокруг меня, но чувства ленинградской молодежи, моих друзей, были приблизительно такими".

Войну Юра прошел на передовой и мужественно переносил ее трудности и опасности. Поражает его зрелость и мудрость не по возрасту и полное отсутствие чувства злобы и ненависти. Ведь на войне, как на войне (a la guerre comme a la guerre. - фр.). Его сестра, Лидия Михайловна Лотман, пишет в воспоминаниях о нем, как он рассказал ей в конце 1980-х годов в столовой университета об одном из эпизодов своей фронтовой жизни. Речь шла о том, как он в страшный мороз ползал по земле и соединял разорванные провода связи, и вдруг что-то почувствовал... "Оглянулся - надо мной стоит мой командир с револьвером и целится мне в затылок. Раз стрельнул - осечка, второй раз стрельнул - осечка. Он, представляешь, заплакал и мне стал жаловаться: "Сволочи! Не могут командиру оружие почистить!" Сестра возмутилась, она негодовала, а он так же спокойно ей возразил: "...а мне, представляешь, его жалко стало: только я налажу связь, ему звонят из штаба и матерят, что связи нет, и тут же связь обрывается. И вообще, я его понимал - он детдомовец, в детстве его били, недоедал, учиться было трудно - учился плохо, много в жизни было плохого, мало хорошего. У солдат нет авторитета".

В этом был весь Юра. Он понимал других, сочувствовал и прощал. Снисхождение, прощение было так не свойственно нашему поколению, воспитанному на лозунгах: "Кто не с нами, тот против нас" и "Если враг не сдается, его уничтожают".

Я знала Г.П.Бердникова только как студентка. Я ненавидела его со всей страстью своей студенческой, а позже и аспирантской души. В аспирантуре я сблизилась с Зоей Владимировной Гуковской, вдовой профессора Г.А.Гуковского, вернувшейся из ссылки и принятой доцентом в институт Герцена на кафедру романской филологии. Хотя она много пережила, потеряла здоровье, общение с ней приносило радость. Она была очень красивой и умной. Гуковский обратил на нее внимание, потому что она была единственной студенткой в аудитории, которая мирно спала на его лекциях в последнем ряду, в то время как все остальные восхищенно слушали его и всегда аплодировали в конце лекции.

Так вот однажды Зоя Владимировна рассказала мне, что накануне была в театре и встретила там Бердникова, он церемонно поклонился ей. Я была в бешенстве, я набросилась на бедную Зою Владимировну с упреками, я негодовала - да как он посмел даже смотреть на вас, он, отплативший Григорию Александровичу и вам за вашу доброту такой подлостью, он, убивший Григория Александровича и... Я осеклась, потому что Зоя Александровна побледнела, ей стало плохо. Теперь, став с возрастом мудрее и добрее, я понимаю, что наш максимализм не всегда приносил пользу людям.

Юра уже в те годы был мягче, он старался понять и простить. С Бердниковым он был знаком еще до войны, он был однокурсником его сестры Лиды и бывал у них дома. Юра вспоминает в "Не-мемуарах": "На новый 40-ой год Лидина группа традиционно собралась в нашей огромной квартире... Когда часы пробили двенадцать, Бердников поднялся с бокалом в руках и произнес: "Ребята! Мы же люди сороковых годов! Выпьем за сороковые годы!"

С высоты наших девяностых, когда мы пережили уже светлые шестидесятые, грустные и тоскливые семидесятые, обнадеживавшие, но не сбывшиеся восьмидесятые, сороковые мне кажутся самыми тяжелыми, и не стоило за них пить. Знаменательно, что этот тост поднял человек, для которого 40-е были взлетом его карьеры, но взлет этот был бескрылый.

А вот как старается понять Бердникова Юра. "Могу, стараясь сохранить объективность, сказать, что Бердников был неглуп, жесток только в той мере, в какой это было необходимо ему для карьеры (в этой ситуации он был беспощаден), уничтожал людей по холодному расчету, но без удовольствия - а это, знаете, очень много. При первой возможности старался хоть чуть-чуть отмыть свои руки". Юрий Михайлович Лотман мог бы стать блестящим адвокатом, если бы не стал столь же блестящим филологом. Мне думается, что люди не меняются. Меняются обстоятельства. "А обстоятельства бросили нас в политическую ситуацию второй половины сороковых годов, категорически требовавшей выбора поведения и индивидуальной ответственности. ...когда ледоход времени раскалывался и разносил льдины, то очень часто на разных льдинах оказывались люди, все еще не забывшие совсем недавних фронтовых связей".

Лотман и Бердников вернулись в университет после войны и восстановились: один - студентом, другой - аспирантом. Первый прошел тяжелый путь и занял по заслугам свое место в науке и в жизни. Он оставил после себя Школу, Учеников, Книги, Лекции, записанные на видеокассеты, и добрую память. Другой, совершивший головокружительную карьеру, не оставил после себя ничего, кроме неприятных воспоминаний.

Жизненное кредо Ю.М.Лотмана открывается в его оценке Пушкина: "Пушкин вошел в русскую культуру не только как Поэт, но и как гениальный мастер жизни, человек, которому был дан неслыханный дар быть счастливым даже в самых трагических обстоятельствах". Юра тоже обладал этим даром, над ним тоже были бессильны обстоятельства, и он умел делиться этим даром с другими. Его письма к родным, друзьям, коллегам искрятся юмором и весельем, восхищением перед увиденным и всегда с легкой иронией к себе. В письме к Фрине из Мюнхена он описывает свое "открытие" Парижа: "Вот я и съездил в Париж... Был там всего 8 дней (из них 4 - лекции). Лекции прошли хорошо. Того же, что обычно связывают с Парижем (Лувр, Версаль и проч.), почти не видал - идет подготовка к 200-летию Фр. Революции, и все закрыто... Зато исходил пешком в свою волю... Вот бы я тебя поводил по Парижу - Монмартру, Люксембургскому саду, набережным Сены!.. Чуть ли не самое большое впечатление от Парижа - книжные магазины. Боже мой! Сколько их, какие книги XVIII в. Если бы я пожил (лет 30 назад) здесь лет пять, я действительно стал бы ученым человеком, а не тем недоучкой, который знает кое-что из кое-чего!"

Когда он стал выездным, его приглашали на конгрессы, читать лекции во многие страны мира. Возвращался домой в Тарту, и "дым отечества был ему сладок и приятен". Письмо к Фрине от 6 августа 1987 года: "Вот я и в Тарту, в родном болоте, которое я люблю и в котором мне так хорошо квакается".

На нашем курсе было много талантливых и честных студентов, о каждом из них хочется вспомнить, но Юра Лотман был даже в студенческие годы незауряден, его единственного мы называли на "вы" в знак высочайшего уважения, хотя держался он скромно и был приветлив.

Конечно, ему достались хорошие гены, он вырос в хорошей, большой, дружной, интеллигентной семье, он учился в хорошей школе (до закрытия Peter Schule все четверо детей Лотманов учились там), но, мне думается, в формировании его личности сыграл немалую роль и Ленинград. Если, выйдя из подъезда нашего дома, пойти направо, то ваш взгляд остановится на здании Адмиралтейства с корабликом на его шпиле - символом Ленинграда. Если пойти налево и на Мойке снова повернуть налево, то вы дойдете до дома, где жил Пушкин. Если не свернете на Мойку и пройдете квартал, то увидите колоннаду Казанского собора. Если завернете на улицу Герцена, то перед вами появится арка Главного штаба, и через нее вы пройдете на Дворцовую площадь и увидите Зимний дворец (в нем помещается Эрмитаж). Ну, а если пройдете площадь, обогнете Зимний, то выйдете к Неве, увидите ее "державное теченье, береговой ее гранит"...

На другом берегу Невы расположен университет. В наши студенческие годы Нева зимой замерзала, и мы ходили пешком по льду в университет. Когда началась эмиграция, Кирилл Демченко (из французской группы) сказал мне: "Я понимаю, что люди уезжают, но как же они будут жить без Ленинграда, ведь мы, ленинградцы, - особая нация". Он, конечно был прав, но нет больше Ленинграда, есть Санкт-Петербург, населенный бывшими ленинградцами и современными новыми русскими, петербуржцами. Но об этом в другой раз.


Содержание номера Архив Главная страница