Содержание номера Архив Главная страница


Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

КТО ШУТИТ ФОРМУЛАМИ?

Очевидное теперь несовершенство социалистическо-коммунистической общественной формации породило немалое количество остроумных формул. Иногда кажется, что их авторы, публикуя открытый ими закон, внешне невозмутимые, сотрясаются от едва сдерживаемого внутреннего смеха. Именно таким представлял я себе Фазиля Искандера, когда в "Созвездии Козлотура" прочел: редакционные шоферы "все равно ничего не делали, потому что месяцем раньше началась кампания по экономии горючего, и им перестали выдавать бензин... а кампанию по сокращению командировочных расходов тогда еще не проводили".

Но начался для меня Фазиль Искандер не с "Козлотура", а с рассказа "Мой дядя самых честных правил", который, помнится, я прочел в известинской "Неделе". Использовав для заголовка формулу Пушкина, Искандер затем перенесся с "брегов Невы" в родную Абхазию, чтобы не спеша рассказать о своем сумасшедшем дяде, который приходил в нервное возбуждение, "увидев портрет человека, поданный крупным планом в газете или журнале... Но так как в этом виде всегда изображался один и тот же человек, это могло быть понято как некоторым образом враждебный намек, опасное направление мыслей и вообще дискредитация. Бабушка пыталась отучить его от этой привычки, но ничего не получалось.

- Нельзя, нельзя, комиссия! - грозно говорила бабушка, тыкая пальцем в портрет и отлучая дядю от него, как нечистую силу".

Почему обыкновенный сумасшедший так боялся комиссии? Потому что в действительности в наше время только сумасшедший может ее не бояться, ибо наши комиссии, в отличие от безобидной грибоедовской, всегда были устрашающими: "От комиссии по организации похорон...", "создана комиссия по расследованию...", и конечно же, самая страшная - ВЧК. Как и у Зощенко, у Искандера одним словом охарактеризована эпоха, эпоха советского репрессионизма.

В будущем году замечательному прозаику Фазилю Искандеру исполнится 70 лет, но первая публикация (1953) и первая книга (1957) были поэтическими. При всех несомненных достоинствах лучших стихов Искандера он вошел в историю современной русской литературы (и останется в ней) именно как прозаик. "Сандро из Чегема" он напишет позже, но как сатирик, в "Козлотуре" он выступил, чтобы напрямую изобразить и обличить некую идиотическую социальную реальность, через которую обнаруживалась вся маразматическая пустопорожность системы, основанной на идеологии приказа, демагогии и показухе.

С Фазилем Абдуловичем Искандером мне посчастливилось встретиться один на один. В течение одиннадцати лет каждой осенью мне довелось бывать в Сухуми. Я любил и люблю до сих пор этот город, в котором не был со времени Грузинско-Абхазской войны... Обычно я доезжал от пансионата "Синоп" до кинотеатра "Москва" троллейбусом и потом шел пешком по улице Лакоба в сторону порта, проходя мимо редакции газеты "Советская Абхазия" (той самой!), мимо здания морвокзала и через арку напротив гостиницы "Рица" входил в скверик на набережной, где, опершись на свои крючковатые палки, сидели столетние абхазы и не спеша говорили, что мандарины этой осенью уродили не хуже, чем в прошлом году, что Брежнев все же еще очень молодой человек и поэтому не совсем умный, иначе он давно разрешил бы педагогический институт переименовать в университет и прислал бы в город пять чехословацких троллейбусов "Шкода", и что Этери делает такую аджику, какой на рынке не найти.

Я шел мимо этих стариков к знакомому греку выпить чашечку кофе, сваренного в маленькой джезве в раскаленном песке, и от запаха магнолий, смешанного с запахом кофе и моря, начинала кружиться голова. Сумасшедшие запахи вымоченного в уксусе и луке мяса, готового стать шашлыком, и немного старомодная томная джазовая музыка доносились из ресторана "Нартаа", который располагался на набережной, на двухъярусных деревянных галереях вокруг площадки под открытым небом, в центре которой рос старый платан.

К тому времени я прочел уже все, что напечатал Искандер, купил пластинку из серии "Говорят писатели" с записью нескольких его рассказов и, конечно же, смотрел на жизнь города уже немного глазами любимого писателя.

Однажды я узнал, что он приехал в Сухуми и собирается встретиться с сухумцами. Они любят своего знаменитого земляка, поэтому билеты пришлось доставать через друзей. Кроме того, мне нужно было достать еще и его книгу, чтобы попытаться получить автограф. Книгу, в обмен на обещание привезти на следующий год такую же, я выпросил у библиотекарши моего дома отдыха.

В филармонию, где должна была быть встреча, я поехал задолго до начала. Наверное, мне очень хотелось встретиться с писателем, потому что никто почти не мешал мне пройти через служебные входы и помещения, а тем, кто все же пытался, я говорил, что я гость из Харькова, а гость, как известно, дело святое...

Фазиль Абдулович, в прекрасно сидящем на нем темно-сером костюме, идеально отглаженной голубой сорочке, загоревший и сосредоточенный, отдыхал перед выступлением. Что сказать Фазилю Абдуловичу, я еще не знал, но зато он знал, о чем меня спросить. Ему понравилось, что я люблю Абхазию и знаю ее не как курортник, а понимаю ее народ.

Мы поговорили о том, что еще оба любим, минут тридцать. Потом он пошел в зал и, попрощавшись, пригласил в деревню Лыхны (знаменитое абхазское полусухое красное "Лыхны"), где завтра будет народный праздник урожая.

Вы можете представить себе праздник урожая в богатой абхазской деревне, где мандарины и инжир, виноград и фейхоа растут, кажется, сами по себе, а из лавра вяжут веники?

Я был на этом празднике, но его изобилие и красочность в моей памяти навсегда связаны с именем Фазиля Искандера. И сейчас, когда судьба привела меня в Нью-Йорк, я часто перелистываю эту очень скромно изданную в 1978 году в Сухуми, но очень дорогую для меня книжку рассказов Искандера "Начало", на которой он написал: "Дружески Ф.Искандер".


Содержание номера Архив Главная страница