Содержание номера Архив Главная страница


Револьд БАНЧУКОВ (Германия)

ПРОЗРЕНИЕ АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Блоковские строки, обращенные к своей Музе:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть, -

ровным, но резким светом падают на многие дореволюционные произведения поэта, который с 1905 по 1917 год, все 12 лет, только и твердил о гибели старого мира. Из множества цитат, подтверждающих сказанное, ограничусь строфой из поэмы "Возмездие":

И черная, земная кровь
Сулит вам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи.

Не только гневом, не только предчувствием грядущих перемен - верой в будущее России отмечен ряд блоковских стихотворений, лучшее из которых "Россия" (октябрь 1908 г.), являющееся, как я попытаюсь доказать, полемическим по отношению к Андрею Белому - автору стихотворения "Отчаяние" (цикл "Россия", июль 1908 г.), откуда я приведу начальную и финальную строфы:

Довольно: не жди, не надейся -
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся,
За годом мучительный год!
.............................................
Туда, где смертей и болезней
Лихая прошла колея,
Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!

А.Блок и А.Белый дружили почти 20 лет, но дружба двух поэтов была неровной, а точнее - дружбой-враждой. И дело не только в том, что весной 1906 года Белый до потери сознания влюбился в Любовь Дмитриевну, жену Блока, а она не осталась равнодушной к его заклинаниям и мольбам. Белый вызвал Блока на дуэль, но вовремя "опомнившаяся" Любовь Дмитриевна предотвратила эту дуэль. Главная причина спора двух поэтов (обывателю этого не понять!) - в ином: Блок верил в будущее России - Белый был полон трагического безверья. Особый накал этого спора приходится на 1908 год. Именно в этом году возникает блоковское стихотворение "Друзьям" с его горькими строками:

Друг другу мы тайно враждебны,
Завистливы, глухи, чужды...

Именно в этом году, почти одновременно с написанием стихотворения "Россия", Блок выступает в Религиозно-философском обществе с докладом "Народ и интеллигенция", отдельные положения которого противостоят идейной направленности цикла Белого "Россия": "Если интеллигенция все более пропитывается "волею к смерти", то народ искони носит в себе "волю к жизни"; "Отчего нас посещают все чаще два чувства: самозабвение восторга и самозабвение тоски, отчаяния, безразличия".

Мотивам отчаяния у Белого Блок в стихотворении "Россия" противопоставил восторженный пафос веры в будущее России:

Не пропадешь, не сгинешь ты...
...................
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка.

Да, в "Отчаянии" Белого и "России" Блока многое совпадает: образ дороги у Белого ("Лихая прошла колея") и Блока ("И вязнут спицы расписные / В расхлябанные колеи"), образ нищей России (у Белого: "...мой бедный народ", "Века нищеты и безволья"; у Блока: "Россия, нищая Россия"), - нет совпадения в главном. Вера и безверие противостоят друг другу.

В связи со сказанным хочу обратить внимание на то, что Алексей Толстой в романе "Сестры" (1-я часть трилогии "Хождение по мукам") не только в самом негативном плане показал Алексея Алексеевича Бессонова (это право художника!), но и сблизил образ поэта-декадента Бессонова с Блоком, о чем говорят и идентичность инициалов (ААБ), и портретное сходство, и почти один и тот же возраст, и те три бессоновских белых томика стихов, которые с дурманящим упоением читала Даша Булавина (намек на три блоковских томика в белой обложке), и мотивы блоковской поэзии, прежде всего мотив катастрофы старого мира в стихах Бессонова. Но не было в Блоке, как в Бессонове, ни воплощения пассивности, ни ухода от жизни с ее насущными нуждами и вопросами. Прочитав впоследствии (1940 г.) томик переписки Блока и Белого, А.Толстой сожалел о том, что таким, с явным намеком на Блока, изобразил Бессонова. Кстати, в первой экранизации "Хождения по мукам" звучит фрагмент из стихотворения Андрея Белого "Отчаяние"...

Полным веры, надежд на обновление России великий поэт встретил, как мы раньше говорили, Великую Октябрьскую социалистическую революцию, а сегодня говорим - октябрьский переворот Ленина и Троцкого. Еще до этого трагического события русской истории, после Февральской революции, Блок написал матери: "...в большевизме есть страшная правда..."

Через неделю после переворота большевики попытались собрать всю тогдашнюю интеллигенцию Петрограда. Перед этим было много объявлений в газетах, расклеенных в городе афиш, было разослано несколько сот персональных приглашений - в Смольный явилось всего 5-7 человек, среди которых, однако, были Маяковский и Блок. Блок, по словам его биографа М.А.Бекетовой, встретил октябрь 1917 года "радостно, с новой верой в очистительную силу революции...", "...Он ходил молодой, веселый, бодрый, с сияющими глазами..."

Теперь в самый раз дать маленькую подборку поэтических фрагментов послереволюционной поэзии (1917-18 гг.) других авторов - поэтов того же круга, что и Блок:

Вероятно, в жизни предыдущей
Я зарезал и отца, и мать,
Если в этой - Боже присносущий -
Так покорно обречен страдать.
Каждый день мой, как мертвец спокойный,
Все дела чужие, не мои...
Н.Гумилев.

Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил - засек кнутом!
З.Гиппиус.

Поддалась лихому подговору,
Отдалась разбойнику и вору,
Подожгла посады и хлеба,
Разорила древнее жилище
И пошла поруганной и нищей
И рабой последнего раба.
М.Волошин.

Разумеется, в поэзии тех месяцев и лет были и восторженные оценки октябрьских событий: я имею в виду стихи Маяковского, Есенина, Брюсова и бесчисленного множества пролетарских поэтов, не понимавших, какую угрозу России несут большевики.

И Блок в состоянии эйфории статью "Интеллигенция и Революция" закончил призывам к русской интеллигенции: "Всем телом, всем сердцем, всем сознанием - слушайте Революцию". Этим же пафосом пронизана блоковская поэма "Двенадцать", писавшаяся параллельно со статей "Интеллигенция и Революция". В эти же дни появляется запись в дневнике (18 янв. 1918 г.): "Нужно работать с большевиками".

Думаю, что в сатирически-издевательской строфе из первой главы поэмы:

А это кто? - Длинные волосы
И говорит вполголоса:
- Предатели!
- Погибла Россия!
Должно быть, писатель -
Вития... -

Блок имел в виду Алексея Ремизова, автора "Слова о погибели Русской Земли", и Аркадия Аверченко, написавшего фельетон "За гробом матери" (т.е. старой России).

Не сомневаюсь, что здесь Блок отталкивается от слов Ленина, охарактеризовавшего буржуазную интеллигенцию как "плакальщицу по покойнику". Есть в поэме "Двенадцать" и другие аналогии пробольшевистского характера. Например, за полмесяца до блоковской поэмы появилось стихотворение Демьяна Бедного "Таврический дворец" с эпиграфом - "Вся власть Учредительному собранию!" (Вопль отчаявшихся буржуев и социал-предателей):

На Невском буржуи вчера "выступали",
По Невскому несся их жалобный вой:
"Пропали достатки все наши, пропали!
Мы жертвою пали в борьбе роковой!"

А разве не оживают ленинские слова о том, что деятели Учредительного собрания - политические содержанки буржуазии, в одной из самих постыдных строф "Двенадцати", воспроизводящей разговор двух уличных проституток:

...И у нас было собрание...
...Вот в этом здании...
...Обсудили -
Постановили:
На время - десять, на ночь - двадцать пять...
...И меньше - ни с кого не брать...
...Пойдем спать...

Теперь понятны слова Бунина: "Не понимаю, как это мог написать дворянин". Понятно и другое: почему ряд поэтов отказался выступить на литературном вечере, узнав, что Блок собирается прочесть свою поэму. Блока в эти дни покинули лучшие друзья.

В связи с поэмой "Двенадцать" возникает ряд непонятных вещей. Например, в блоковской записной книжке есть запись от 8 января 1918 года об убийстве большевиками видного общественного деятеля А.И.Шингарева и ученого-правоведа Ф.Ф.Кокошкина: "Убиты (в больнице) Шингарев и Кокошкин... Внутри дрожит". И в этот же день, 8 января, Блок начинает писать поэму "Двенадцать", прославляющую октябрьский переворот. Непонятно!

Непонятно, как мог Блок 12 красногвардейцев, безбожников и богохульников, идущих вдаль "без имени святого", сделать провозвестниками нового мира, его апостолами. Кстати, название поэмы и количество глав в ней совпадает с числом апостолов - учеников Христа. Конечно, можно сказать, что строки:

Запирайте етажи.
Нынче будут грабежи!
Отмыкайте погреба -
Гуляет нынче голытьба! -

относятся только к Петьке, в чьем сердце "злоба, грустная злоба кипит". Но обратите внимание на то, как выглядят его товарищи:

В зубах - цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз.

Известно, что на одежде каторжников был нарисован - чтоб легче было попасть в случае побега - бубновый туз.

20 февраля 1918 года в печати появились блоковские "Скифы", и на этом поэт Александр Блок закончился. Болезнь? Нет, болезнь дала себя знать с весны 1921 года. Прозрение поэта началось с переоценки отношения к своей революционной поэме. Закончив "Двенадцать", он, никогда себя не хваливший, записал в дневнике: "Сегодня я гений" - теперь Блок пытливо вслушивается в то, что говорят и пишут о его поэме.

Все, что связано с поэмой, стало вызывать в нем раздражение. Приведу одно из подтверждений этому, предварив его цитатой из "Двенадцати", в которой Петька мысленно обращается к изменившей ему Кате:

Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала.

В статье "Памяти А.А.Блока" (журнал "Красная нива", #32, 1924) писатель Павел Сухотин вспоминает о встрече с поэтом в кондитерском магазине: "Блок занялся покупкой конфет.

- Вы мне дайте каких-нибудь позанятнее, - сказал он продавщице.

- Пастила, шоколад Миньон... - затараторила нарочито вежливая барышня...

- Только уж не Миньон, - сказал Блок, выбрал какую-то коробку и, простившись с нами, ушел".

Познакомлю вас также с воспоминаниями Владислава Ходасевича (в кн. "Некрополь", Брюссель, 1939) о последнем литературном вечере Александра Блока: "То и дело ему кричали: "Двенадцать!" "Двенадцать!" - но он, казалось, не слышал этого. Только глядел все угрюмее, сжимал зубы".

В книге З.Гиппиус "Живые лица" (Прага, 1925) читаем: "...Блок в последние годы свои уже отрекся от всего. Он совсем замолчал, не говорил почти ни с кем, ни слова. Поэтому свою "12" возненавидел, не терпел, чтобы о ней упоминали при нем".

Кто, как не Зинаида Гиппиус, могла знать что творилось в душе поэта, очнувшегося от революционных химер и иллюзий: "...Блок, прозрев, увидел лицо тех, кто оскорбляет, унижает и губит его Возлюбленную - его Россию..."

О наступившем весной 1919 года политическом отрезвлении поэта К.Чуковский в "Книге об Александре Блоке" (Петербург, 1922) писал: "Едва только ему показалось, что совершающееся вокруг не похоже на воспетую им (революцию. - Р.Б.), что это не ветер, но штиль, который только притворяется ветром, он отрекся от нее навсегда и снова стал томиться о ветре".

"Музыка революции" для Блока умолкла: "Все звуки прекратились... Разве вы не слышите, что никаких звуков нет", - не раз говорил он К.Чуковскому. Надежде Павлувич Блок сказал: "Мне иногда кажется, что я глохну". "Заживо ходил - / Как удавленный" (М.Цветаева). Поэт и переводчик Вильгельм Зоргенфрей вспоминал: "На глазах у всех нас умирал Блок - и мы долго этого не замечали. Человек, звавший к вере, заклинавший нас: "Слушайте музыку революции!", раньше многих других эту веру утратил".

Об этом говорят и отрывки из дневника Блока:

1921

4 января. 1 января не было ничего, кроме мрачной тоски.

5 января. Как я вообще устал.

17 января. Утренние, до ужаса острые мысли, среди глубины отчаяния и гибели. Научиться читать "Двенадцать". Стать поэтом-куплетистом. Можно деньги и ордера иметь всегда...

21 января. Алянские у нас вечером. Мрачные рассказы.

6 февраля. Следующий сборник стихов, если будет: "Черный день".

"Черный день" - эти два трагических слова Александр Блок, "трагический тенор эпохи" (А.Ахматова), повторил в своем последнем стихотворении "Пушкинскому Дому" (11 февраля 1921 г.)1, откуда я приведу четыре главные строфы:

Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.

Что за пламенные дали
Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
А грядущие века.

Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман.

Пушкин! Тайную свободу2
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!

"Черный день", "дни гнетущие", "кратковременный обман", "непогода", а главное - "не эти дни мы звали": в этих словах сконцентрированы мысли прозревшего поэта от времени написания "Двенадцати" и "Скифов" до февраля 1921 года. Блоку осталось жить полгода.

В стихотворении "Пушкинскому Дому" поэт прощался с жизнью, о чем убедительно говорили строки финальной строфы:

Вот зачем в часы заката
Уходя в ночную тьму...

В книге "Гамаюн. Жизнь Александра Блока" (1980) В.Орлов заключает: "В черновике мотив ухода в ночную тьму намечен более резко: "Если жар души растрачен, если даже смерть пришла..."

"Все яснее в нем, - вспоминал Эрих Голлербах, - обозначилась воля к смерти, все слабее становилась воля к жизни", а Евгению Замятину Блок прямо заявил: "Дышать нечем. Душно". Сравните с цитатой из речи-статьи "О назначении поэта": "И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл". Вспоминаются мандельштамовские строки:

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит.

Блок умирал от психостении почти три месяца. Спасти его могли только зарубежные врачи. Горький написал Луначарскому письмо и попросил показать его Ленину. Письмо не произвело впечатления, и тогда Горький обратился лично к Ленину. Началась канцелярская волокита. Документы на выезд в Финляндию глава ОГПУ Менжинский притормозил. Ленин и Политбюро решили: Блока не выпускать. Потом, правда, пошли на попятную, но было уже поздно.

Закончу строками Анны Ахматовой о Блоке:

Он прав - опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит...
Как памятник началу века,
Там этот человек стоит -
Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Как незаслуженный покой.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница