Содержание номера Архив Главная страница


Анна ТOOM (Сан-Антонио)

МАЭЛЬ ИСАЕВНА

(Продолжение. Начало см. "Вестник" #13(194))

IV

Маэль Исаевна жила одна. Была нездорова, не слишком практична в быту. Жизнь же наша московская становилась все сложнее, часто случались перебои с продуктами. И так повелось, что едва выдавался свободный вечер, я, накупив всякой всячины, отправлялась к ней в гости.

Это было трудные и одинокие годы ее жизни. Она уже похоронила мужа, а потом и единственного своего сына. С трудом оправившись после и этой трагедии, Маэль Исаевна работала с литературным архивом Ильи Львовича, занималась изданием и переизданием его трудов.

В 1983 году она подготовила к публикации его книгу "Абрам Петрович Ганнибал - прадед Пушкина", в 1985-м издала другой большой его труд - "Читая тетради Пушкина". Потом вышло множество журнальных статей о творчестве поэта, подготовленных ею на основе материалов из литературного архива И.Фейнберга. А в 1990-м в сборнике "Мастерство перевода" Маэль Исаевна опубликовала и статью сына Александра Фейнберга "Стилистическая функция иноязычия в художественном тексте". Из-за ранней гибели он, блестящий молодой ученый, не успел воплотить в печати свои замыслы. Это сделала за него мать.

В доме она сохраняла обстановку, заведенную еще при жизни мужа. Стены огромного холла сверху донизу были уставлены стеллажами с книгами. Помню висевшие в коридоре и гостиной петровские грамоты. Помню и гравюры работы А.Зубова: дом, где родился Петр, бракосочетание Петра, битва русских со шведами в 1713 году. Все это нужно было Илье Львовичу для работы над пушкинской "Историей Петра". Помню большой застекленный книжный шкаф, в нем - папки с литературным архивом Ильи Львовича. Здесь, в гостиной, Маэль Исаевна и работала над ним за большим столом. Но и в комнате, что служила ей спальней, тоже стоял письменный стол, были и на нем разложены рукописи - текущая ее работа для издательства "Советский писатель". Третья комната всегда оставалась закрытой - та, в которой когда-то жил Саня.

Квартира была большой, а мы по русской традиции устраивались в кухне. "Давайте-ка чай пить", - говорила Маэль Исаевна. Она любила угощать. Ставила на плиту чайник, вынимала из холодильника творог, ею самой приготовленный, появлялись на столе булочки, сушки, печенье, мед.

К меду у нее было особое пристрастие. Помню, как открыла она створку кухонного шкафа, и я увидела на полках множество баночек: мед цветочный, мед пчелиный, и латвийский мед, и украинский, и алтайский... Он был нужен не только потому, что полезен. Осознавала ли она это, нет ли, мед для нее символизировал еще и благополучие, которого ей всегда недоставало. К другим же сторонам быта была Маэль Исаевна равнодушна.

Недавно, уже здесь в США, от филолога Александры Раскиной узнала я другой эпизод из жизни Маэли Исаевны, тоже связанный с медом. Родители Раскиной, писатели А.Раскин и Ф.Вигдорова1 , были дружны с Фейнбергами и как-то привели ее, 6-лет-нюю девочку, к Фейнбергам в гости - в ту маленькую квартиру в Амбулаторном переулке. Уже был у них Саня - грудной. А шел тогда 1948 год. Начались гонения на "космополитов". Обоим семействам приходилось нелегко в ту пору: Сашиных родителей не печатали, не печатали и Илью Львовича. Трудно было с деньгами - на еду не хватало. Но у Фейнбергов в доме был мед, и Сашу угостили. Потом, уже через много лет, напоминал ей Илья Львович, поддразнивая, как сказала она тогда: "Хорошо живете - мед у вас есть".

За столом, в разговорах за чаем мы и проводили время с Маэлью Исаевной.

- Случилось это где-то в конце 50-х. У Ильи Львовича было выступление в Литературном институте. После выступления он немного задержался, и я, ожидая его, вышла на улицу, подошла к скамейке. А на скамейке сидела очень миловидная молодая особа, пухленькая такая. Мы разговорились.

- А как вас зовут? - спросила она.

- Меня зовут Маэль Исаевна.

- Так вы и есть та самая Маэль Исаевна?! Я о вас слышала.

- Ну, а как же вас зовут?

- Меня зовут Белла Ахмадулина. Я - поэт и стану очень знаменита.

Как-то зашел разговор о наследии Михаила Булгакова. Маэль Исаевна была знакома с его вдовой Еленой Сергеевной. Слово за слово, и вспомнила она такую историю.

- Мне рассказал это человек, работавший в редакции "Нового мира" (речь шла о литературоведе В.Лакшине. - А.Т.), - сказала Маэль Исаевна. -Елена Сергеевна, попросила его устроить ей встречу с Твардовским. Она хотела опубликовать произведения мужа. Она очень просила, говорила, что согласна на любые условия - в любой день, любое время, - только бы Твардовский согласился увидеть ее и выслушать. Спустя некоторое время тот человек довольно неожиданно позвонил ей и говорит: "Твардовский у себя. Ждет вас. Можете приехать?" "Сейчас буду", - отвечает она, вешает трубку и... через 12 минут двери редакции распахнулись - она стоит на пороге...

Маэль Исаевна загадочно улыбнулась:

- Вот скажите, сколько нужно человеку, чтобы добраться от "Сокола", где она жила, до редакции "Нового мира" в центре на Тверском? Минут 20, правда? Но ведь еще надо одеться, привести себя в порядок, дойти до метро, а потом от другого метро до редакции. Это уж все 45 минут получается, не меньше. Ну, ладно, предположим, она ждала звонка, что само по себе интересно: мысли, что ли, читала?.. И, значит, была одета и готова выйти в любую минуту. Предположим даже, что у подьезда ее ожидало такси. И допустим, что мчалась машина на полной скорости. Хотя днем, в центре Москвы, это было бы нереально, но допустим. Так вот даже в этом случае минут 20 необходимы. Но не 12 же!!

- Вы что хотите сказать, - недоумевала я, - что она...

- А как вы думаете, - не дала мне договорить Маэль Исаевна, - с кого Булгаков Маргариту свою написал? Вы же помните - Маргарита летала!.. Человек, который встречу ту устроил, так и сказал мне: "Она прилетела. Хотите верьте, хотите - нет".

Вечер, посвященный памяти П.Г.Антокольского, в ЦДРИ. В зрительской аудитории: на первом плане ученики Антокольского Маргарита Иосифовна Алигер (слева) и Белла Ахмадулина (справа); на втором плане в центре - Маэль Исаеевна.

Неизменным предметом наших бесед были Илья Львович Фейнберг и Павел Григорьевич Антокольский. Их взаимоотношения, жизнь, творчество, - все это мы обговорили и обсудили много-много раз. Фейнберг был младше Антокольского на 9 лет, были они и по характеру очень разные, в какие-то годы общались больше, в какие-то - меньше, но всю жизнь их связывала общая непреходящая любовь - к Пушкину.

Помню, как Маэль Исаевна показала мне маленькую серую книжечку - старую, потертую, выпуска военных лет. Это была поэма Антокольского "Сын", которую Павел Григорьевич посвятил своему сыну Володе, погибшему 18-летним, в 1942 году, в первом же бою, где-то в Орловской области. Помню дарственную надпись: "Илюше от Павлика в память о моем мальчике, которого ты знал совсем маленьким".

Традиция дружбы - вещь важная, но все-таки, думаю, нашу семью с Маэлью Исаевной объединила не только она. Было у нас и единство взглядов на происходящее вокруг. "Я, знаете, Андрюшу2 вашего полюбила, - сказала как-то Маэль Исаевна. - Правда, хороший мы с ним сборник сделали?" Сборник воспоминаний о Павле Григорьевиче Антокольском и в самом деле получился ярким, замечательным. В нем все достоверно, талантливо, без показухи. 30 тысяч экземпляров разошлись молниеносно! Сегодня ту книгу мемуаров уже можно считать библиографической редкостью.

V

В год нашего знакомства с Маэлью Исаевной исполнилось 80 лет со дня рождения И.Фейнберга. Она организовала вечер, посвященный его памяти в пушкинском литературном музее в Москве. Андрей побывал на том вечере. И вскоре - к 90-летнему юбилею со дня рождения П.Антокольского - начались наши вечера. На двух из них - в Центральном Доме работников искусств и в музее Вл. Маяковского - Маэль Исаевна выступала.

Но пришлось ей разделить с нами не только радости и успехи. Тот юбилейный год совпал с очень драматичными событиями в семье Антокольских. Думаю, тогда и начались наши подлинно доверительные отношения, наша дружба с Маэлью Исаевной.

После смерти Павла Григорьевича осталась его наследникам дача в одном из привилегированных писательских поселков под Москвой - "на Пахре", как его называли. И осталось двое внуков: очень разных и по возрасту, и образом мыслей, и стилем жизни. Может, с течением времени все и обошлось бы. Но вмешалось руководство поселка. У них свои были игры, свои интересы. И предложение Андрея "разделить дом" восприняли они как личное оскорбление, угрозу своему сытому существованию. "Наследников Антокольского в кооператив не принимать", - заявило руководство, и дачу объявили "бесхозной".

7 лет добивался Андрей своего законного права - стать хозяином в доме деда. За те годы чудесный, красивейший дом Антокольского, полный книг и музейных редкостей, был разорен и пришел в упадок. Дом, в котором при жизни Антокольского собирался весь цвет нашей поэзии, вся художественная интеллигенция страны, после смерти Павла Григорьевича семьей его внучки был превращен в притон. Там пили, кололись, спекулировали иконами... Там побывали, наверно, все подонки Москвы и Московской области.

Я рассказала все Маэли Исаевне.

- А они плохо кончат, ваши родственники, - заключила она.

Помню, я возразила:

- Плохо кончим мы!

Но пришел день, и я вспомнила ее слова. Они страшно кончили. Только это случилось позже, когда нас в России уже не было. А тогда...

Правление дачного кооператива "Советский писатель" наслаждалось, наблюдая, как пачкают память одного из ярчайших и талантливейших поэтов страны, и еще пуще сеяло рознь между наследниками. Андрей работал над литературным архивом деда, публиковал одну книгу за другой, организовывал в Москве один за другим литературные вечера памяти деда, а правление писательского поселка травило его шпаной. И если бы не милиция, следившая за домом уже непрестанно, моего мужа в тот юбилейный для Антокольского год просто убили бы.

- Бандиты! - возмутилась Маэль Исаевна.

- Кто? Родственники наши?

- Они ТАМ все бандиты, - отрезала она.

Мы начали судебный процесс, правление кооператива срывало судебные заседания.

- Кто председатель правления? - негодовала Маэль Исаевна.

- Андрей Дементьев.

- Поэт... - она только глазами сверкнула.

- Но в суд-то приходит и пакостит его заместитель.

- Кто?

- Венгров.

- Ре-ема?! Этот дурак?!

Она вздохнула, помолчала.

- Аня, Венгров - мой двоюродный брат. Но помочь я вам ничем не могу: мы - чужие друг другу люди. Последний раз он был у меня лет 10 назад. "Маэль, у тебя есть могила на Новодевичьем3 , где похоронен твой отец. Я бы хотел и своего отца там похоронить". Я спросила: "А он хоть раз пришел на ту могилу, когда был жив?" - "Ну, там же много места! Дай мне кусок земли". Я сказала: "Могила - это не кусок земли". Больше мы не виделись.

Маэль Исаевна очень нам сочувствовала - вот и все, что она могла. Но и это немало, ибо сочувствующих были единицы. Тогда только она одна во всеуслышание сказала: "Работает над наследием Антокольского его внук, а гонорары получают трое! Да еще и выгоняют его с дачи. Под "мудрым" руководством правления кооператива. Чтобы литературного наследника из дома выгонять!.. Где это слыхано?! А другие бездельники, которые кормятся за его счет, будут в этом доме жить?!!"

Наш дачный конфликт Маэль Исаевна назвала "битвой на Пахре". Когда, намаявшись в битвах, я долго не появлялась, она звонила сама.

- Анечка, ну что у вас, расскажите.

- Ну, что у нас?.. Снова все застопорилось, и Андрюша пожаловался Белле4.

- Правильно сделал. Правление ваше ведет себя безобразно! Неприлично! Надо чтобы их кто-то остановил. Белла знает таких людей.

Маэль Исаевна правильно предсказала тогда ход событий. Вскоре нас пригласил на встречу Аркадий Ваксберг5 . Он-то их и остановил.

- Ну, хорошо. Дом вы разделите. А сможете ли жить в атмосфере того поселка? - спросила меня Маэль Исаевна.

- Нет, - ответила я, - и долю нашу продадим.

Больше к этой теме мы не возвращались. И только спустя годы, когда в библиотеке одного из американских университетов найду я и прочту дневники Корнея Ивановича Чуковского, нахлынут по ассоциации воспоминания... о "битве на Пахре". Вот тогда осознаю я в полную меру, сколь остро и лично воспринимала Маэль Исаевна нашу беду.

Ее дядя по отцу, Натан Венгров (Моисей Павлович), занимал крупный пост в московском Госиздате. Вот что рассказывает о нем в своих дневниках К.Чуковский: "Он продержал меня в прихожей целый час - вышел: в глаза не глядит. Врет, виляет, физиологически противный. Его снедает мучительная зависть ко мне, самое мое имя у него вызывает судорогу..." В 20-е годы он не только Чуковского, он и Маршака и других молодых поэтов травил, гнусный тот негодяй. А в 37-м выгонял из дома племянницу свою, сироту, когда она к бабушке приходила. И вырос у него сын - достойная смена отцу, - через полвека плюнувший в доброе имя поэта Антокольского и прогнавший из дома Павла Григорьевича его внука - литературного наследника и двух маленьких правнуков, моих детей.

И должно же было так случиться, чтобы мы в этом мире с Маэлью Исаевной встретились!

80-е годы ознаменовались еще одним позорным событием в писательской среде - теперь уже в дачном поселке Переделкино. Много лет родные Бориса Леонидовича Пастернака и друзья его семьи вели борьбу против Литфонда СССР за организацию на даче покойного поэта его музея. К тому времени Пастернак уже без преувеличения стал национальной гордостью, и, как мы убедились впоследствии, пожалуй, самым знаменитым после Пушкина поэтом России за ее пределами. И вот однажды, по постановлению областного суда, на дачу, где жили наследники Пастернака, приехали с милицией грузчики и рабочие Литфонда, погрузили в машины мебель, опечатали помещения и уехали, подготовив дом для следующего, назначенного писательскими властями хозяина.

Среди тех, кто способствовал открытию дома-музея в Переделкине, была и Маэль Исаевна. Только она об этом не рассказывала, предпочитала оставаться в тени, и правильно: конфликтуя с писательскими организациями, следовало быть осторожной. Еще в 1982 году, в начале баталий, один из самых активных борцов за открытие музея Пастернака - литературовед Владимир Яковлевич Барлас был насмерть сбит на улице велосипедистом. Случайно ли, нет ли?.. До сих пор никто не знает. Словом, о причастности Маэли Исаевны к музею Бориса Пастернака я узнала позже, когда он был уже открыт. И произошло это так.

Весной 1990 года приехали в Россию итальянские математики, коллеги Андрея. Предстояло показать им московские наши достопримечательности. Выяснилось, что все они хорошо знали о Пастернаке, читали роман "Доктор Живаго" и загорелись увидеть дом поэта. Мы с дочкой привезли гостей в Переделкино. Там вовсю шла работа по обустройству музея. Экспозиция в доме была почти готова. Восстановили участок - по подобию того, каким был он при Борисе Леонидовиче, созданный его руками. После экскурсии гости вышли в сад, а я задержалась, прощаясь, благодаря, и тут директор музея мне сказала: "Нам очень помогла Маэль Исаевна".

Какое же это счастье для России, что существует сегодня дом-музей Пастернака в Переделкине! Не раз видела я лица посетителей - люди оттуда уходят просветленными! И не только россияне. Профессор Римского университета Эндзо Скочителли в порыве благодарности обнял меня и по дороге к станции все пел: "Полюшко-поле..." Кажется, это все, что знал он по-русски, а говорить тогда, только приобщившись к русской литературе, русской истории, на другом языке и о других реалиях счел кощунством. Великое это дело - дом-музей Пастернака.

А вот дом Антокольского нам спасти не удалось. Нет у Павла Григорьевича музея. Не осталось даже комнатки, чтобы устроить его мемориальный рабочий кабинет. И литературный архив поэта, чтобы спасти от тянувшихся к нему грязных рук, Андрею пришлось вывезти из страны навсегда. Когда-нибудь все это отзовется России.

Вот уже 7 лет, как мы живем в США. Совсем недавно прислали нам из Москвы журнал "Новый мир" с первой и уже посмертной публикацией стихов Маэли Исаевны. Я знала, что она писала стихи. Она их посвящала покойному мужу и сыну. Но никогда не публиковала, лишь крайне редко читала друзьям. И вот они передо мной. Одно из них начинается так:

О нет, я не осталась жить - я с вами!
А женщина, что пьет с друзьями чай
И занята какими-то делами,
Забыта Богом, видно, невзначай.
На мир смотрю чужими я глазами:
Не наш здесь мир, где буйствует сирень.
Мучительными, страшными ночами
Я покупаю каждый страшный день...

Читаю, и меня как обожгло. "О нет, я не осталась жить..." До чего же мы бываем эгоистичны, когда нам плохо, и я - не лучше других: я ей все жаловалась... Не я ей - она мне должна была бы жаловаться. "Мучительными, страшными ночами/ Я покупаю каждый страшный день". И это в то время, когда она стольким людям помогала! Находила в себе силы, а другие - счастливые, благополучные писательские семьи - с презрением отворачивались от нас. Если бы ни поддержка Маэли Исаевны, не знаю, как бы мы с Андреем справились тогда с обрушившейся на нас бедой.

(Продолжение в следующем номере)


1 Фрида Абрамовна Вигдорова (1915–65) — педагог, журналист, писатель, общественный деятель — была автором записи процесса над Иосифом Бродским, состоявшемся в 1964 году, и наиболее активным членом группы писателей, выступавших в защиту осужденного поэта. Назад

2 Андрей Леонович Тоом — внук поэта П.Антокольского, математик, публицист, член комиссии по литературному наследию П.Антокольского, муж автора статьи. — Прим. ред. Назад

3 На кладбище при Новодевичьем монастыре в Москве похоронены выдающиеся деятели русской и советской культуры, науки, политики. Назад

4 Белла Ахатовна Ахмадулина, 1937 г.р., — поэт, ученица и друг Павла Григорьевича Антокольского, член комиссии по его литератутному наследию. Назад

5 Аркадий Иосифович Ваксберг, 1927 г.р., — юрист, публицист; широко известен своими судебными очерками и книгами, разоблачавшими нарушение законности в правящих структурах советского общества. Назад


Содержание номера Архив Главная страница