Содержание номера Архив Главная страница


Ася РОХЛЕНКО (Вашингтон)

ФИЛФАК ЛГУ 1945-50

(Продолжение. Начало см. Вестник #13(194))

Удивительная машина времени - наша память. Нам ничего не стоит перенестись снова в 1945 год. Говоря современным языком, мы открываем нужный файл и... на мониторе появляется давно забытое, но не ушедшее совсем наше прошлое.

Меня зачислили на 1 курс филологического факультета французского отделения (я-то просилась на английское, но оно уже было заполнено). Я была рада, что меня приняли, потому что у меня не было официального вызова и, главное, стандартной карточки, которая была необходима для получения продовольственной карточки. Без нее жизнь была невозможна. Я помню, как мы ходили в студенческую столовую с этими карточками и брали обед в зависимости от того, сколько граммов мяса, крупы и масла было у нас еще не съедено. К концу месяца у нас уже не было талонов, и мы ходили голодные и злые. Не все.

Хотя страна жила по карточкам, привилегированные лица имели особые пайки, специальные магазины и столовые. На нашем курсе было много таких студенток, и они поглядывали на нас свысока.

Филологический факультет в 1945 году расширился. Были открыты новые отделения: журналистики (позднее оно превратилось в факультет журналистики), славистики (чешское, болгарское), скандинавское. Лекции по основам марксизма-ленинизма, философии и педагогике читались для всего курса в актовом зале, там же проводились комсомольские собрания, на которых обязательно кого-нибудь прорабатывали.

Помню собрание длившееся два дня: "судили" студентку-журналистку Женю Лурье - очень умную, выдержанную и смелую (ни в чем не каялась!). Спустя более полувека она приехала в гости в Америку и была у меня дома. Я спросила ее, в чем была ее вина, почему ее "разбирали" целых два дня, и услышала спокойный ответ: "Ничего особенного, просто я сказала комсоргу, что она - дура". Такое было время.

Я никогда не ходила на общие лекции, кроме лекций по философии, потому что читал их профессор Маркузе (потом его убрали). Однажды я забежала в актовый зал - искала кого-то. Вдруг дверь захлопнулась, вошла замдекана Колобова со свитой и принялись переписывать присутствующих. Это было значительно легче, чем отсутствующих, так как из 400 студентов в зале сидели только 50-60. Я попала случайно в этот "неприличный" список, и на следующий день, когда почти весь курс находил свою фамилию в приказе о выговоре за прогул лекции по марксизму-ленинизму, меня там не было. Мне везло. По утрам проводились рейды по ловле опаздывающих на лекции, а потом тоже вывешивались приказы с выговорами. Попадались самые прилежные студенты, но только не я. Секрет был прост - я опаздывала не на 5-10-15 минут, а на первый час лекции, проверяющие к этому времени уже уходили с поста. Зато, если я вдруг появлялась в трамвае утром, все беспокойно смотрели на часы - были уверены, что опаздывают.

Студенческая жизнь запомнилась веселой и беззаботной, а ведь время было ужасное. Стали исчезать отдельные студенты, и шепотом о них говорили, что их посадили. За что - не спрашивали. Это было небезопасно. Особенно часто это стало случаться в 1949 году.

Как-то я получила открытку от мамы Зямы Кауфмана из Чернигова. Зяма учился на биологическом факультете, фронтовик, служил на флоте, носил тельняшку, был очень хорошим студентом, всегда занимался в библиотеке университета в Главном здании, где мы и познакомились. Его мама просила меня узнать, что с ним случилось, так как перестала получать от него письма. Я позвонила в общежитие на Добролюбова, где он жил, и спросила коменданта, не заболел ли он. Ответ меня как-то озадачил, что-то она темнила. Тогда я отправилась в деканат биофака с тем же вопросом. Биофак к тому времени уже пережил кампанию по борьбе с вейсманистами-морганистами, уже уехал на Север, на биостанцию к своему бывшему ученику, профессор Юрий Иванович Полянский, избежав тем самым инфаркта, а может быть и ареста. С дочкой Юрия Ивановича Мариной мы учились в одной группе, поэтому я хорошо знала положение на биофаке. О профессоре Полянском написал подробно Даниил Гранин в своем романе "Зубр", я только добавлю, что такие люди, как Юрий Иванович, оставляют след. Вот такой след порядочности я и нашла на биофаке: меня подозвала к себе дама из деканата и шепотом сказала, чтобы я больше о студенте Кауфмане ни у кого не спрашивала, что это опасно для меня. Я все еще не могла понять, чем может быть мне опасен такой хороший человек, как Зяма, и тогда, видя мою беспросветную тупость, она сказала мне открытым текстом: "Его посадили".

Шатаясь, я спустилась по главной лестнице здания двенадцати коллегий, не помню как одолела длинный светлый коридор, тот самый, по которому хлыстом прогнал Петр I Меншикова за казнокрадство.

С Зямой Кауфманом я встретилась очень романтично много лет спустя (он отсидел, сам не зная за что, по-моему, 8 лет). Я все-таки расскажу об этой встрече, хотя многим читателям может показаться, что я много пишу о себе, что интереснее было бы читать о других. Принимаю любую критику, но мне кажется, что мои однокурсники и друзья были очень похожи на меня, мы все жили одной жизнью и постигали ее вместе, мы были очень близки по духу, мы были идеалистами и романтиками, мы были одним поколением. Говорить от первого лица мне проще, я несу ответственность за сказанное.

Я работала в Балтийском пароходстве, и меня послали в командировку от общества "Знание" читать лекции на теплоходе "Мамин Сибиряк". Это был экскурсионный рейс Речного пароходства по Волге с заходом в Петрозаводск. Я знала от общих друзей, что Зяма вернулся в университет, закончил его, защитил диссертацию и работает в Петрозаводске. Я позвонила из автомата в справочное и узнала номер телефона - это было несложно: в столице Карелии проживал только один Кауфман. Набрала номер. Мне ответил мужской голос, оказалось - сын, тоже биолог, отец уже ушел на работу. Я назвалась и попросила позвонить ему на работу, сообщить, что я в Петрозаводске проездом (правильнее было бы сказать проходом - на судах не ездят, а ходят) и что, если он сможет и захочет, пусть подойдет к памятнику Петра в час дня. Он ответил голосом отца, что, конечно, он сможет и захочет.

Я пошла на экскурсию по городу с туристами, увлеклась и вспомнила о свидании только без пяти минут час. Хотя я не была уверена, что он придет, я побежала к Петру и услышала за своей спиной чьи-то торопливые шаги. Оглянулась, это был Зяма, постаревший, седой, но такой же светлый, не сломленный человек. Времени у нас было мало, а так хотелось узнать обо всем пережитом. Он сказал, что главный университет своей жизни он прошел в ссылке, что благодарен судьбе за встречу с такими замечательными и умнейшими людьми, которых ему не удалось бы узнать, не попади он туда. Примерно так же говорил Лев Николаевич Гумилев, большую часть своей жизни проведший в тюрьмах и ссылках, он тоже не терял там времени даром, а учился у всех, кто сидел с ним и мог чему-то его научить.

Удивительная страна Россия и люди, жившие и живущие в ней! Конечно, 49-й год не сравним с 37-м по своим масштабам, но по ленинградской интеллигенции он прокатился тяжелым катком. 31 августа 1948 умер Жданов, и мы начали IV курс в университете его имени. Нам это очень не нравилось. Еще очень свеж был в памяти его доклад "О журналах "Звезда" и "Ленинград". Запомнилось, как студентка на костылях (фронтовичка) при гробовой тишине в зале (нас всегда собирали в зале на митинг по какому-нибудь очередному сенсационному сообщению ЦК, не припомню ни одного приятного), стуча костылями, покинула зал. Все знали, что она была поклонницей Анны Андреевны Ахматовой и что она поехала к ней домой.

Сейчас, на расстоянии, лучше видится и понимается происходившее тогда. Это был какой-то театр абсурда, и все мы участвовали в нем: одни исполняли ведущие роли (порядочные люди им не завидовали), а мы были статистами. В основном честные профессора старались быть в стороне от "бурной" общественной жизни, в бой рвались аспиранты, понимая, что такой путь к вершинам прямой и легкий. Одолеть профессоров в честном бою им бы никогда не удалось. На Ученом совете, когда громили профессоров-космополитов, выступали в основном их аспиранты, а возглавлял это позорное судилище дослужившийся до должности декана, бывший аспирант Г.А.Гуковского, друг его дома, Георгий Петрович Бердников. Мы ненавидели этого человека. На том Ученом совете он председательствовал на сцене. Вызывался выступающий и "обвиняемый". На сцене аспирантка профессора Гуковского несет какую-то чушь, обвиняет своего учителя в идеализме и сравнивает с Кантом. Гуковский, блистательный оратор и полемист, парирует мгновенно: "Я и Кант - много чести". Мы были в восторге. Он еще говорил о любви к России, к ее литературе, но не каялся (не в чем было!). Его судьба была предрешена, его посадили, и он умер в тюрьме.

Академик Виктор Максимович Жирмунский вел себя сдержаннее. Бердников задал ему вопрос, может ли он рекомендовать какую-нибудь свою книгу современному студенту. Виктор Максимович что-то невнятное ответил, что-то вроде: "полагаю, что мог бы", тогда Бердников стукнул по столу кулаком и закричал: "Отвечайте - да или нет". Зал замер. Жирмунский побледнел и тихо сказал "нет". В зале сидела его жена - Нина Александровна Сегал, молодая, красивая, умная, на ее лице не было ни кровинки. Она вела у нас спецсеминар по французской литературе, и мы ее очень любили. Переполненный зал был на стороне "избиваемых", но, как всегда на Руси, "народ безмолвствовал". Жирмунского выгнали из университета, но он пережил лихолетье и умер в 80 лет в 1971 году.

В 1956 году я, поверив в хрущевскую оттепель, решила поступить в аспирантуру Педагогического института им. А.И.Герцена (об университете я уже и не думала, да и не было желания туда идти после всего пережитого). Был большой конкурс, я хорошо сдала экзамены, но не была уверена, что меня примут. Сдававшие со мной вместе меня в расчет не принимали. Лена Корди, милая девушка, сказала авторитетно: "Асю не возьмут несмотря на оценки".

А меня взяли. Чтобы не быть униженной, я не пошла в институт, а позвонила из автомата. Секретарь спросила мою фамилию, поискала в списках и спокойно сказала: "Приняты". Я не поверила своим ушам и переспросила ее, не ошиблась ли она, снова назвала свою фамилию. Она, видимо, поняла мое состояние и подтвердила, что я в списках поступивших... Я ликовала. Я снова обрела веру в справедливость. Видимо, такое же чувство испытывал раб, когда ему дарили свободу. Три года аспирантуры были подарком судьбы. Филфак университета после "чисток" стал абсолютно стерильным - места бывших профессоров заняли их аспиранты (не зря они "чистили" факультет!), аспирантами стали бесталанные в науке, но очень талантливые карьеристы нашего выпуска, громилы и демагоги. Абитуриентов тоже тщательно проверяли при поступлении, так что с подпорченным пятым пунктом уже никто не мог проникнуть в святая святых.

Юрий Лотман - Академик АН Эстонии. Область научных интересов - история, теория литературы и культуры. Основатель известной тартуской школы семиотики.

Центр филологической науки переместился в институт Герцена, а позднее, благодаря Юрию Михайловичу Лотману, в Тарту. В институте Герцена нашли приют изгнанные из университета. В 1956 году объединились институт Герцена и Покровского, институт рос и креп. Я не помню, кто был его ректором в ту пору, видимо, это был человек смелый, но ядовитые интеллектуалы веселились, рассказывая о нем. Ректор ездил в Италию с делегацией (приоткрылся для элиты железный занавес) и по возвращении решил поделиться впечатлениями со своим институтом. Он поведал, что в Италии повсюду видны разрушенные войной здания и даже Колизей еще не восстановили. И все же, и все же... Пусть он не знал, что Колизей - памятник древнеримской архитектуры (75-80 н.э.), но у него был здравый смысл и при нем институт стал процветать. Публичная библиотека снова стала моим вторым домом. Много ли надо для счастья?! Кому сколько!

У входа в Публичку я после долгого перерыва снова встретила Юру Лотмана. Была зима, мокрый ленинградский снег подгонял всех скорее укрыться от него, но Юра снял шляпу (он носил уже шляпу) и виновато улыбаясь, как-бы оправдываясь, сказал: "Это у меня появилась дурацкая манера снимать шляпу, в Тарту все снимают шляпу". Когда ему удавалось выбраться в Ленинград, его первый визит был в Публичную библиотеку, а не домой.

Несколько слов о нашем доме. Он стоял и стоит "незыблемо, как Россия", на Невском проспекте, 18, между Мойкой и улицей Герцена. На нем - мемориальная доска. В первом этаже в XIX веке здесь находилась кондитерская Вольфа и Беранже, сюда заехал А.С.Пушкин перед дуэлью, здесь он встретился с Данзасом, своим однокашником по Лицею и попросил стать его секундантом. Данзас согласился. Была зима и, видимо, таким же мокрым снегом покрывала Невский проспект "безразличная природа".

Через 85 лет в этом доме в интеллигентной ленинградской семье Лотманов родился четвертый ребенок, который посвятил свою жизнь исследованию русской литературы, написал прекрасные книги о Пушкине, основал тартускую семиотическую школу, которая выпускала "Труды по знаковым системам", вышло 25 томов их при жизни Лотмана. Только благодаря объединяющей силе личности Юрия Михайловича Лотмана могло возникнуть ученое сообщество, в которое вошли люди разные по возрасту, специальности, убеждениям со всего Советского Союза. Теперь они есть во многих странах мира. Он начал заниматься семиотикой, когда еще не была "реабилитирована" кибернетика и только его талант, энтузиазм и широта знаний собирали в Тарту ученых. Среди них были: Вячеслав Всеволодович Иванов, Владимир Андреевич Успенский, математик из Москвы и многие, многие другие. Вот как описывает В.Успенский роль и значение Лотмана для русской науки и культуры:

"Подвал шестой страницы газеты "Известия" от 2 ноября 1993 состоит из трех секций, и в каждой речь идет о смерти: в первой - о смерти Феллини, во второй - о смерти (от пожара) лесов близ Ялты, в третьей - о смерти Лотмана... Спасибо телевидению: через него Лотман вошел в каждый дом. А с ним вместе и неповторимая (увы) русская культура двух предшествующих веков... В сообщении о гибели лесов сказано, что "для полного восстановления природы в этих местах потребуется 500-600 лет". Можно только гадать, через сколько времени появится - и появится ли вообще - новый Феллини и новый Лотман".

На нашем доме следовало бы установить еще одну мемориальную доску - в память о Ю.М.Лотмане, родившемся 28 февраля 1922 года и жившем в нем до 1950 года, но умершего 28 октября 1993 в Тарту, где он и похоронен.

(Окончание в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница