Содержание номера Архив Главная страница


Юлия ГОРЯЧЕВА (наш корр. в Москве)

ИНТЕРВЬЮ С АНАТОЛИЕМ КОВАЛЕВЫМ
(бывшим замминистра иностранных дел при Громыко, Шеварднадзе, Козыреве)

- Aнатолий Гаврилович, утверждают, что профессия дипломата во многом сродни сизифову труду... Может быть, вам какой-нибудь другой миф кажется более точным?

- Сказка "Голый король". В нашем отечестве о наготе сильных мира обычно говорят либо юродивые, либо поэты. И мне порой приходилось. На пленуме ЦК КПСС в феврале 1990 года попытался риск-нуть убедить притихший зал, что нельзя, прибегая к военной силе, отделываться формулой Шарля Талейрана - "пусть совесть мучает того, у кого она есть". Позднее, при переиздании моей книги "Азбука дипломатии", размышлял об отличиях истинного дипломата от сиюминутного конъюнктурщика... Конечно же, и в реальной жизни приходилось называть вещи своими именами.

- Какой период вы можете выделить как наиболее интересный для себя - дипломата?

- Связанный с перестройкой. К середине 80-х не только во внутренней политике, но и внешней накопился ряд существенных проблем. И в нашей стране, и во многих западных странах к тому времени "селекционировалась" когорта людей разрядки. Это ныне старомодное слово предельно точно отражает ситуацию в международной жизни тех лет. Тогда крупные политики (как и дипломаты) разделились на сторонников "холодной войны" и гонки вооружения и на сторонников разрядки, то есть смягчения международной напряженности. Именно силам "разрядки" - в том числе и цвету отечественной дипломатии, удалось вывести советские войска из Афганистана, достичь ряда важных соглашений по ограничению гонки ядерных вооружений, ограничению ракет средней дальности и обычных вооружений, покончить с "холодной войной"...

- А что вы считаете своим "звездным часом?"

- Хельсинкский Заключительный акт. Принимал участие во всех этапах его подготовки. Созданный во время женевского этапа документ (я был главой делегации СССР), подписывался главами 35 государств и правительств на завершающем этапе в Хельсинки. И ни единой запятой не было исправлено. Решением Политбюро в советскую делегацию наряду с Леонидом Брежневым, Андреем Громыко и Константином Черненко был включен и я. И поэтому нес существенную долю ответственности за содержащиеся в Хельсинкском заключительном акте положения, за принятие принципа нерушимости границ, мер военного доверия, облегчение свобод, связанных с перемещением людей, с выездами, въездами... За большую свободу для средств массовой информации...

- Вас, наверное, обрадовало, что накануне майских праздников Россия наконец-то, спустя много лет, было принята в Страсбургский Европейский суд... Вас не смущает тот факт, что дело, которым вы много лет занимались как дипломат (я имею в виду тему прав человека), в последние годы - в свете отечественной, внутрироссийской, политики - кажется почти безнадежным... Ведь в доме повешенного не принято говорить о веревке, верно?

- Конечно же, подписанный Хельсинкский Заключительный акт во многом обогнал время. Думаю, что он полнее заявит о себе в будущем. Что касается российской политики, то ведь Россия после окончания "холодной войны" и распада СССР формально взяла на себя все международные обязательства, которые в свое время были ратифицированы бывшим Советским Союзом...

- Симбиоз двух Германий как один из итогов "холодной войны" вы относите к проигрышу отечественной дипломатии или ее выигрышу?

- Я всегда был последовательным сторонником объединения Германий. Что касается выигрышей и проигрышей в дипломатической игре... Как ни парадоксально, мне кажется, что в данной игре - лучший выигрыш - это ничья...

- Хорошо, теперь, когда определен наилучший исход дипломатической игры, давайте попробуем вычленить основные качества, которые должны быть присущи высокопрофессиональному дипломату...

- Это смотря что по какой шкале определять... И я на роль Талейрана, сформулировавшего в знаменитой речи в Парижской академии образцовые качества для дипломата, не претендую. Ведь я - Анатолий, Толя. Не Талейран. Скорее - Толя-ран...

- Почти что tolerant... Рассказывают, что в 90-м году в бытность заместителем министра иностранных дел и являясь руководителем Первого Европейского отдела, вы предотвратили возможность гигантского кровопролития на стыке двух Германий.

- Многое тогда зависело от нескольких фраз, направленных шифровальной телеграммой из российского МИДа в Российское посольство в Германии... Сложившуюся ситуацию в тот момент я оценивал, можно сказать, в непрерывном развитии. Тем более, что еще в 1949 году, через год после прихода в дипкорпус, был рекомендован сотрудником аппарата политического советника Советской контрольной комиссии в Германии. Покинул страну в 1955 году, проработав последние 10 лет сначала в аппарате Верховного комиссара СССР в Германии, потом там же - в Советском посольстве. Конечно же, за те годы познал многое, в том числе, и подавление германского восстания, начавшего цепочку антисоветских восстаний в соцстранах... Без каких-либо консультаций у Михаила Горбачева и Эдуарда Шеварднадзе, тогдашнего министра иностранных дел, "собственноручно" подтвердил коллегам, что во избежание тотального кровопролития Браденбургские ворота необходимо открыть как можно скорее...

- Таким образом, как бы пришлось нарушить заложенный в вышеупомянутом Хельсинкском соглашении принцип нерушимости границ...

- Нравственные законы иной раз важнее дипломатических документов...

- Ваш ответ весьма дипломатичен. Тем более, что призывы нарушить послевоенные германские границы исходили от другой стороны. Впрочем, он в то же время и чрезвычайно поэтичен...

- А дипломатия и поэзия очень тесно переплетены... Не секрет, что неплохое знание поэзии существенно помогает находить более емкие образы и в беседах, и в документах... Кстати, в свое время обошедшее из-за емкого образа всю западную печать сравнение атомных баз ФРГ с магнитами, сделанное советской стороной, было навеяно строками поэта-фронтовика Семена Гудзенко "Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины".

- По-моему, несколько ваших поэтических циклов посвящены известному русскому дипломату Александру Горчакову, длительное время опекавшему и оберегавшему от служебных неприятностей своего коллегу поэта Федора Тютчева...

- Да, я очень ценю Горчакова... У него было редкое образное мышление... Интересно, что в кабинете академика Евгения Примакова находится изображение князя Горчакова. Не думаю, что оно досталось министру по наследству. В бытность моей работы в МИДе везде висели только портреты Владимира Ленина... Некоторые мои коллеги, правда, сразу же после распада СССР поспешили убрать лик основателя советского государства... Я же - не убирал. Не я вешал, следовательно, и снимать не мне.

- Вам, наверное, как бывшему заместителю министра, было горько наблюдать целенаправленное уничтожение союзного МИДа...

- Ни к чему этот вопрос. Как и вопрос: справедливо ли ряд коллег старой закалки сетовал на прозападническую политику Андрея Козырева... Не люблю никого пинать. Скажу одно: козыревские бумаги проходили через меня, и он мне запомнился одаренным человеком. Но именно приход Примакова в качестве ключевой фигуры российской внешней политики придал ей большую весомость и большую сбалансированность по отношению к Западу и по отношению к Востоку. Больше ничего конкретного сказать не могу. Не у дел сейчас.

- Но ведь о просчетах и успехах российской дипломатии может размышлять и рядовой гражданин, глядя в телевизор...

- Рядовой обыватель - да. Я как профессионал - нет. С уходом на пенсию потерял допуск к рабочим телеграммам... Следовательно - к фактологическому материалу. А делать какие-либо умозаключения, основанные лишь на телевизионной подаче материала, - не в моем стиле.

- Как вы думаете, скоро ли мы увидим дипломатические новеллы посла Айтматова?

- Удивительный писатель... И человек очень умный... Не только по Иссыккульскому форуму (в конце 80-х регулярно проводимому под эгидой журнала "Иностранная литература") могу судить о его политическом чутье и организационных способностях. Неужто вы знаете, что я был непосредственным инициатором назначения Чингиза Торекуловича на пост посла в Люксембурге? Он мечтал о том, чтобы стать послом именно в небольшой стране, чтобы иметь время оттачивать свое прозаическое мастерство... Кое-кого смущает, что у него нет дипломатического образования. Это дело наживное. Главное, чтобы потенциал был да умение адекватно информировать Центр о ситуации в стране.

Королевство Люксембург - идеальное место для творческого профессионала. Из таких на него еще Александр Бовин претендовал. С Сашей мы не раз пересекались на протяжении двух десятилетий, подготавливая международные разделы к различным съездам КПСС. Впоследствии Бовин не раз давал понять, что мечтает о карьере посла: "Даже на маленькое государство согласен. Люксембург, к примеру..." Реплику эту я парировал шуткой: "Саша, это никак не возможно. Ты там не поместишься..." Когда же дипломатические отношения с Израилем стали вырисовываться, вспомнил о его неоднократных просьбах. Тем более, что он удачно подходил для главы нового посольства в этом регионе. То же могу сказать и об Айтматове. Оба они отличные международники и высокие профессионалы в работе со словом.

- Последнее говорят и о вас...

- Уж посольство-то мне никогда не хотелось возглавлять. Всегда стремился к непосредственному участию в решении ключевых вопросов... Что и давала мне моя мидовская позиция. Потом я понимал, что в посольской обстановке вряд ли мне будет до стихов. Разве что в исключительных случаях. Как во время венгерских событий 56-го года. Меня тогда на пару месяцев откомандировали в Будапешт анализировать обстановку. Тогда сложилось следующее четверостишие:

Здесь все пропитано мятежом.
Будапешт, ноябрь 1956 года.
Девочка лет пяти в танк кидает снежком.
Она - дочь своего народа.

Нигде никогда его не записывал. И опубликовать-то попытался только спустя 30 лет. Более полувека назад хорошо осведомленный человек из круга знакомых моей матери - секретаря дирекции Большого театра - сообщил ей: ему стало известно, что кто-то из моих однокурсников по Литинституту донес о моих крамольных стихах. И что мне могут грозить сильные неприятности. С тех пор предпочитаю запоминать некоторые стихи. Ни при каких обстоятельствах не записываю их.

- По-моему, венгерские события не были упомянуты в вашем послужном списке. Внимательно просматривала "Дипломатический словарь", выпущенный под вашей редакцией...

- Конечно, не упомянуты. Вы помните год издания словаря?! Там указано, что в 1955-65 гг. находился на ответственной работе в центральном аппарате МИД СССР... Экстренный выезд за рубеж и был составной частью вышеупомянутой работы. В Будапеште частенько приходилось работать вместе с Юрием Андроповым, бывшим в ту пору послом в Венгрии. Конечно же, впоследствии нас судьба не раз сталкивала. Взаимодействием с Андроповым, как это ни парадоксально звучит, чуть ли не всегда был доволен. Большей частью оно было предельно конструктивным. Позднее, когда на одном из заседаний коллегии МИДа мое предложение о ратификации пактов ООН о правах человека получило поддержку министра, он согласился с моим доводами о необходимости открытия культурных центров иностранных посольств на территории СССР, необходимости прекращения глушения иностранных радиостанций и также снятия ограничений передвижения работников дипкорпуса (установленных еще Сталиным накануне войны).

- Это не вполне увязывается с его образом, отраженным в современной печати... Могли бы вы такими же нетрадиционными красками обрисовать образ другой фигуры российского политического Олимпа: Андрея Громыко, знаменитого мистера "Нет", как его называют на Западе?

- Не могу судить об образе. Могу только об уме. Андрея Громыко, как и Владимира Семенова (с последним плотно работал в Германии в Советской контрольной комиссии), отношу к своим учителям. У него колоссальный опыт переговоров и ведения дипломатических дел! Одно погашение Карибского кризиса чего стоило... Это не значит, что у меня с Громыко не было расхождений, скажем, по поводу размещения ракет СС-20 и, конечно же, относительно Афганистана. Министр аргументировал необходимость ввода советских войск тем, что американцы вот-вот пойдут на шаг, крайне задевающий интересы Советского Союза: размещение военных баз в Афганистане. После того, как произошел ввод воинского контингента в Афганистан, я отказался от предложения Андрея Громыко вести Отделы Ближнего и Среднего Востока в МИДе, а следовательно, как замминистра - заниматься афганскими делами. Ибо позиция советского правительства не соответствовала моей позиции. Убежден, что политики не должны пренебрегать нравственными законами. Поэтому был чрезвычайно рад, получив впоследствии задание генсека Горбачева заняться разработкой положений концепции общечеловеческих ценностей. Что касается моей собственной этической позиции, то она связана с пантеоном наиболее близких мне мыслителей XX столетия, а именно: Ньютоном, Эйнштейном и Сахаровым. Александра Солженицына не могу включить в этот список, поскольку он не настолько духовно близок мне, как вышеперечисленные лица. Но я его всегда очень ценил. Его "Матренин двор" не слабее тургеневских крестьянских зарисовок. Когда в середине 70-х один из ведущих членов Политбюро посоветовался со мной относительно необходимости суда над Солженицыным, я высказал мнение, что подводить этого писателя под статью за измену Родине никак не правомочно...

- Помогло ли вам увлечение литературой избежать профессиональной деформации, характерной для людей вашей специальности?

- Мне кажется, что слово "увлечение" здесь не совсем точно. Ведь с 43-го года, вдобавок к ежедневным занятиям в ИМО, я заочно учился в Литературном институте им. Горького. Руководителем моего семинара был Илья Сельвинский, которого (наряду с Николаем Асеевым) считаю в поэзии своим Учителем. Сельвинский научил меня предельно точно обращаться со словами... Он любил сравнивать борьбу мастера со словом борьбой с тигром. Данный образ как нельзя лучше иллюстрирует существенную часть работы дипломата. Вопреки распространенному стереотипу основные баталии современной дипломатии разыгрываются не на изысканном паркете посольских особняков, а за традиционным рабочим столом. Один из важнейших компонентов работы - составление дипломатических документов. И тут, прямо по Маяковскому, "в грамм добыча, в год труды. Изводишь, единого слова ради, тысячи тонн словесной руды..." И ведь действительно изводили! Каждый генсек был предельно требователен к текстам своих внешнеполитических доктрин. Леонид Брежнев, вдобавок, поразил меня тем, что ценил в русской поэзии символизм и имажинизм. Неплохо знал поэзию Сергея Есенина и Дмитрия Мережковского. Думаю, не я один помню выученное со слуха одно из любимых стихотворений Брежнева, которое тот любил декламировать наизусть гостям завидовской резиденции.

- Наверное, вам неоднократно приходилось быть в загородной резиденции Брежнева. Там, в Завидово, вам никогда не хотелось показать собравшимся коллегам свои стихи?..

- Нет. Правда, позднее один из моих коллег, Борис Панкин, косвенно сыграл немалую роль в моем становлении как поэта-песенника, задав, образно говоря, мощный импульс для моего дальнейшего развития. Панкин был первым из дипломатов, кому я дал почитать свои стихи. Борис в то время - в 77-ом - возглавлял Всесоюзное агентство по авторским правам и был членом редколлегии "Дружбы народов". Он-то и предложил мне опубликовать в журнале у Сергея Баруздина цикл "Женевское озеро", написанный во время затяжных швейцарских переговоров. После публикации этих стихов (под псевдонимом) меня разыскал Константин Симонов, предложив зайти к нему в больницу, дабы с карандашом в руках дать мне ряд наставлений, связанных с различными тонкостями рифмовки стихов. Память о нем - в одной из моих песен, "Реченьке". В ней в качестве ключевых предсмертные симоновские слова - "пока не сомкнутся темные воды"... Музыка на эту песню была написана Марком Фрадкиным. Исполнял ее Иосиф Кобзон. Мелодии к моим следующим песням, как правило, писал Раймонд Паулс.

- Прежние ваши соратники пишут мемуары... Читаете?

- Зачем? Да и некогда. Свои подготавливаю. Отдельные главы, кстати, там будут посвящены Юрию Андропову и Андрею Громыко, о которых мы вскользь говорили. Вот только после перенесенного инсульта работать стало труднее. Правда, помощь сына Андрея, дипломированного международника, ныне сотрудника Совета Безопасности, существенно облегчает работу над рукописью. Да и тот факт, что возле меня практически круглосуточно находится профессиональный редактор - моя жена, окончившая в свое время полиграфический институт, - тоже играет значительную роль. У жены, кстати, и собственных воспоминаний могло бы хватить на отдельную книгу. Ведь в Германии, до рождения сына, она работала в местной русскоязычной газете "Советское слово". Причем, начав с рядового литсотрудника доросла до корреспондента. Именно ее "откомандировали" взять интервью у самого Шостаковича!

- Известно, что в МИДе много лет бытует понятие - "школа Анатолия Ковалева"... Вы часто видитесь со своими коллегами, ушедшими в отставку? С учениками-неофитами от дипломатии, благословленными вами, подобно Чингизу Айтматову?

- Айтматов несколько лет назад прислал из Люксембурга благодарственное письмо. А насчет дружбы... Некогда было дружить: порой по 16 часов работал. Свободное время предпочитал проводить, отдыхая на Рижском взморье в дачном доме Паулса или же общаясь с семьей Роберта Рождественского. Роберт был редкостная умница! Горько, что не все знают о существовании его предсмертного сборника... Удивительно емкие образы происходящего вокруг.

- Не секрет, что среди коллег вы известны как человек, предельно аккуратно обращающийся со словами. Не случайно в мидовских коридорах ходит неологизм "ковалевизм"... Термин, описывающий предельно осторожные, если не сказать уклончивые, ответы. И все-таки, вы могли бы рискнуть сейчас обрисовать основную тенденцию в нынешней российской внешней политике?

- К чему рисковать? По-моему, отлично применима формула князя Горчакова, содержащаяся в дипломатической ноте 1856 года: "Говорят, Россия сердится. Нет, Россия не сердится. Она собирается с силами". Россия собирается с силами. Никак не оспорить, верно?


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница