Содержание номера Архив Главная страница


Владимир НУЗОВ (наш корр. в Москве)

ИНТЕРВЬЮ С БОРИСОМ ЕФИМОВЫМ

Борис Ефимович Ефимов (1900 г.р.) - народный художник СССР (карикатурист), родной брат знаменитого литератора, чл.-корр. АН СССР Михаила Ефимовича Кольцова (Фридлянд). Июнь 1998 г.

Рассказывают такой анекдот. В вагоне поезда едет старик. Один из его попутчиков листает "Огонек", читает: "Главный редактор Михаил Кольцов". Старик гордо заявляет: "Это мой сын!" Едут дальше. Кто-то смотрит "Известия", хвалит карикатуры Бориса Ефимова. "И это мой сын", - гордится старик. После чего, говорят, его чуть не побили.

Михаил Ефимович Кольцов и Борис Ефимович Ефимов на самом деле - родные братья. Обоих природа наделила замечательным талантом, судьба была милостива лишь к младшему брату: он - ровесник века, жив и здоров. Михаилу Кольцову в июне исполнилось бы 100. "А мог бы жизнь просвистеть скворцом, заесть ореховым пирогом..." Мог бы?

* * *

- Борис Ефимович, я вижу на вашем рабочем столе кисточки, перьевые ручки, тушь. Вы продолжаете работать?

- Продолжаю, но уже не рисую - не позволяет зрение. А мемуары диктую своему внуку. Надиктовал две книги, выходящие в Ленинграде и в Москве.

- Меня интересует в первую очередь работа Михаила Ефимовича Кольцова как журналиста в "Вечерней Москве". Когда это было?

- Мне кажется, сразу же, как только газета была образована, году так в 24-м. Она называлась тогда "Трудовая копейка". Брат был едва ли не главным ее редактором. Но это настолько дела минувших дней, что я боюсь быть в чем-то неточным.

- Тогда расскажите, пожалуйста, об организации Михаилом Ефимовичем журнала "Огонек".

- Брат был по природе деятельным, активным человеком, все чего-то искал, выдумывал. И надумал организовать журнал наподобие дореволюционного "Огонька" - он был хорошо иллюстрирован и очень популярен. Помню, мы все сидели в комнате редакции в Козицком переулке и ждали выхода первого номера. Вдруг раздался звонок, Кольцов взял трубку и часто-часто заморгал глазами. Он делал так всегда, когда волновался: "Главлит не дает разрешения на выход первого номера "Огонька". Причем против содержания они не возражают, им не нравится название журнала - дореволюционное". Начальником Главлита был Владимир Юрьевич Мордвинкин, у которого я в 1919 году работал в Киеве секретарем. Брат меня спрашивает: "Не тот ли это Мордвинкин?" Выяснилось - тот. Брат дает мне задание: немедленно ехать в Главлит и вырвать разрешение на выход журнала в свет. Дают мотоцикл - да-да! - и я лечу туда. Мордвинкин мне объясняет причину отказа в выходе журнала: "Огонек", оказывается, название публичного дома некоего Проппера. Я и так и сяк: кто, мол, помнит название этого публичного дома, журнал новый, советский . Мордвинкин возражает: "Ну, если новый, то и название должно быть новое: "Красный журнал", например, или что-то в этом роде". Я ему возражаю: "Какое теплое, уютное слово, Владимир Юрьевич, - огонек! Говорят: заглянуть на огонек, человек с огоньком..." Короче, я его уговорил, получил главлитовский номер для выхода в свет, - так появился и поныне здравствующий "Огонек".

- У Эренбурга в книге "Люди, годы, жизнь" есть такая фраза: "Я не могу понять Сталина, который не тронул Пастернака, державшегося независимо, и убил Кольцова, выполнявшего все его поручения..."

- "Чужая душа - потемки". Я имею в виду Эренбурга и его фразу "...выполнявшего все его поручения". Кольцов для него очень много сделал. В частности, я сам был свидетелем разговора, когда Эренбург пришел на квартиру Кольцова, страшно взволнованный, перепуганный тем, что его не выпускают обратно во Францию. Он приехал в Москву, а на выезд в Париж паспорта не дают. Обычно это была пустая формальность. Все это происходит в 1937 году, повод для беспокойства у Эренбурга, конечно, есть. Брат его всячески успокаивает, обещает выяснить и сделать все возможное, чтобы Эренбург уехал. Так оно и вышло, вернулся он только после оккупации Парижа немцами в 1940 году.

Так вот, вопреки мнению Эренбурга, я считаю, что Сталин уничтожил Кольцова именно потому, что он раздражал вождя своей самостоятельностью, неугодливостью и, наконец, тем, что печатал многое такое, что Сталину не нравилось. Сталин питал к нему злобу, и при его, Сталина, злопамятстве брат был обречен. Дело было в 1924 году, уже после смерти Ленина. Как-то брат говорит мне: "Меня вызывал Сталин". Хотя он уже тогда был Генеральным секретарем ЦК, его мало кто знал и имя его не внушало такого ужаса и страха. "Приезжаю я в ЦК, - продолжает брат, - поднимаюсь на пятый этаж, в Секретариат ЦК, и дверь мне почему-то открывает сам Сталин. Входим в кабинет, садимся, он мне говорит: "Вот что, товарищ Кольцов..." (Память у меня (Бориса Ефимова. - В.Н.) стенографическая, я запоминаю все текстуально.) ...Журнал "Огонек" - неплохой журнал, живой. Но некоторые члены ЦК замечают в нем определенный сервилизм..." "Сервилизм? - спрашивает Кольцов. - В чем это выражается?" "Некоторые члены ЦК считают, - раздраженно продолжает Сталин, - что вы скоро будете печатать, по каким туалетам ходит Троцкий".

Брат немного опешил, потому что Троцкий был тогда еще членом Политбюро, председателем Реввоенсовета и так далее. В общем, Троцкий был Троцкий. И такая откровенная грубость в его адрес была, на взгляд Кольцова, неуместна. Он стал оправдываться: ""Огонек" - массовый журнал, и мы считали своей обязанностью давать очерки о наших, так сказать, руководителях, вождях. Опубликовали "День Калинина", дали очерк "День Рыкова" и вот теперь "День Троцкого". А недавно напечатали фотографию окна, через которое бежал товарищ Сталин, когда в подпольную бакинскую типографию нагрянула полиция".

Сталин посмотрел на него, подозрительно прищурившись и говорит: "Товарищ Кольцов, я передал вам мнение членов ЦК. Учтите в дальнейшей работе! Всего хорошего".

Положение осложнялось тем, что буквально накануне смерти Ленина Троцкий уехал лечиться в Сухуми. Телеграмма Сталина о похоронах была отправлена так, что на похороны Троцкий успеть не мог. Троцкий лечится в Сухуми, а Кольцов, еще до разговора со Сталиным об угодничестве по отношению к Троцкому, посылает туда фотографа, и тот делает целую серию снимков: Троцкий на охоте, Троцкий с женой и тому подобное. И уже после того приснопамятного разговора с начинающим набирать силу вождем эти снимки публикует в "Огоньке"! Я могу показать вам те фотографии. Не напечатать их брат не мог: это означало бы, что он струсил и ничего, кроме презрения Троцкого, не заслуживает.

Можете себе представить реакцию Сталина на публикацию фотографий Троцкого! Сталин занес Кольцова в свой феноменальный компьютер. Коба придерживался восточного правила: блюдо мести должно подаваться холодным. Он ждал годами, как это было с Тухачевским, он расправился с ним через 17 лет после поражения наших войск под Варшавой. Расправа с Пильняком - через 19 лет после опубликования "Повести непогашенной луны": был расстрелян как японский шпион.

Кольцов был обречен с 1924 года. С другой стороны, вождь ценил его как великолепного организатора. Ему поручено было провести два международных конгресса деятелей культуры, что Кольцов блистательно и осуществил. Но меня бесит, когда его пытаются изобразить, как это сделал Эренбург, каким-то приспешником, угодником Сталина. Наоборот! Если бы он был приспешником и угодником, он бы остался жив, как Эренбург. Эренбург не лез ни в политические, ни в международные дела, он писал себе и писал. Если бы таким же был и Кольцов, он бы не погиб. И после этого пытаются очернить Кольцова, тот же Эренбург!

- Я не сказал бы, Борис Ефимович, что это - очернение...

- Нет, это было именно очернение. Книга Эренбурга печаталась в "Новом мире" Твардовского. Там работала моя знакомая, соседка по дому. И она мне говорит как-то: "У нас идет последняя глава книги Эренбурга, в которой сказано, что Кольцов во всем угождал Сталину". Я взбесился: облить грязью могилу человека, сделавшего ему массу добра!.. Я поехал к Твардовскому, видимо, это сыграло свою роль, и Эренбург заменил фразу "во всем угождал" на "выполнял все его поручения". А кто бы это мог не выполнить поручение Сталина? Кому это могло прийти в голову? Эренбургу? Когда отмечалось 60-летие Сталина, Эренбург высказался в том смысле, что всем своим творчеством он обязан Сталину. У меня сохранилась газета с этим панегириком Ильи Григорьевича. Он был, с другой стороны, очень осторожен, не лез куда не следует. А Кольцов - лез. Кто его просил стать политическим советником республиканцев в Испании? Его туда послали корреспондентом "Правды". Но он не только писал - он воевал! С пистолетом в руках штурмовал крепость Толедо. Скажите, пожалуйста, Эренбург позволил бы себе такое?

- Сохранились воспоминания современников, что Эренбург был человеком не робкого десятка, по крайней мере во время Великой Отечественной войны. Когда он выезжал на фронт, к нему приставляли специального человека, который следил, чтобы Эренбург не лез под пули, как он это часто делал.

- Продолжу о Кольцове. Он попал в обойму тех, кто были виновны в поражении республиканцев в Испании. И все-таки Сталин его не трогал. На Кольцова прислал донос Андрэ Марти. Вы читали "По ком звонит колокол" Хемингуэя? Там есть русский журналист Карков, приехавший от "Правды", - в нем легко угадывается Кольцов. В романе есть такая фраза: "Марти не любил Каркова, но тот, приехавший от "Правды" и непосредственно сносившийся со Сталиным, был тогда одной из самых значительных фигур в Испании". Это пишет Хемингуэй! Ничего подобного об Эренбурге написано не было.

- Ну хорошо, а вопрос Сталина, обращенный к Кольцову: "У вас есть пистолет? Не вздумайте застрелиться!" Как вы его прокомментируете?

- Вы не совсем точно воспроизводите. Диалог был такой: "У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?" - "Есть, товарищ Сталин". - "А вы не собираетесь из него застрелиться?" - "Конечно, нет, товарищ Сталин. Даже в мыслях не имею".

Мне этот разговор в тот же вечер пересказал брат. Он всегда со мной делился. Вопросы Сталина и ответы Кольцова длились около трех часов. Это был доклад Кольцова об Испании. Присутствовали Молотов, Каганович, Ворошилов и Ежов. На один из вопросов Сталина Кольцов ответил не сразу, задумался, замешкался. Сталин, прохаживаясь по кабинету, остановился и спросил: "Что это вы, товарищ Кольцов, замолчали? Что вы смотрите на товарища Ежова? Вы не бойтесь товарища Ежова! Вы рассказывайте все как есть". Кольцов отвечает: "Товарищ Сталин, я не боюсь Николая Ивановича, я просто думал, как обстоятельнее, точнее ответить на ваш вопрос". Сталин подозрительно посмотрел на Кольцова и сказал: "Хорошо, отвечайте не торопясь". И опять принялся расхаживать по кабинету.

Брат всегда рассказывал мне все со всеми подробностями. Когда вопросы-ответы кончились, Сталин неожиданно стал кривляться. Подошел к Кольцову, тот хотел встать. Сталин остановил его: "Сидите, сидите". Потом приложил руку к сердцу: "Как вас величают по-испански? Мигуэль, что ли?" - "Мигель, - товарищ Сталин". - "Так вот, дон Мигель. Ми, благородные испанцы, благодарим вас за ваш отличный доклад. Большое спасибо вам, товарищ Мигель".

Кольцов произнес что-то вроде "Служу Советскому Союзу" и пошел к двери. И вот тут-то Сталин спросил насчет револьвера и желания Кольцова застрелиться.

На другое утро позвонил Ворошилов: "Вчера вы, Михаил... - Ворошилов забывал отчество Кольцова, - Ефимович, делали доклад. Так вот, я хочу вам сказать, что вас ценят, вас любят, вам доверяют". Это был 37-й год, до ареста оставалось целых полтора года. Сталин не торопился, он считал, что Кольцов никуда от него не уйдет. Но главное вот что: когда брат рассказал мне о встрече в Кремле и звонке Ворошилова, я говорю: "Ну, мышонок, - так я его называл, - по-моему, это очень приятно". "Да, приятно, - отвечает брат, - но ты знаешь, что я совершенно отчетливо прочел в глазах хозяина? Слишком прыток!"

Что такое "слишком прыток"? Слишком самостоятелен, слишком инициативен. Слишком лезет не в свои дела. Он не годится. И в ночь с 12 на 13 декабря 38-го года он был арестован. За 5 дней до этого в Большом театре давали правительственный спектакль. В бывшей царской ложе сидели Сталин, члены Политбюро, и Сталин, увидев в зале Кольцова, велел его позвать. А Кольцов незадолго до этого был назначен одним из двух главных редакторов "Правды", после ухода оттуда Мехлиса. Сталин начал с Кольцовым обсуждать какие-то газетные дела, очень дружелюбно, благожелательно. Брат, передавая мне разговор, вспомнил какие-то детали: золотые зубы у Сталина, до этого им не виденные, и так далее.

Сталин спрашивает: "Товарищ Кольцов, а вы не могли бы сделать доклад для нашей писательской братии в связи с годовщиной выхода в свет "Краткого курса истории ВКП(б)"?" Ну, это был, собственно, не вопрос, а приказ. Доклад состоялся, я сам присутствовал на нем в Дубовом зале ЦДЛ. Это было вечером 12 декабря 1938 года. Мы встретились с братом в гардеробе. Я говорю: "Миша, может, поедем ко мне чай пить с пирожными?" "Чай с пирожными - это хорошо, - ответил брат, - но у меня есть дела в "Правде", я поеду туда". Уехал туда, а там его уже ждали. За каждое сказанное здесь слово я отвечаю головой.

- Ваш брат арестован. Что вы думали тогда, что чувствовали?

- Мы с братом были ближе друг другу, чем отец или мать. В те времена он был в полной растерянности от происходящего. "Ничего не могу понять, - говорил он. - Откуда у нас столько врагов? Люди, с которыми мы годами работали, воевали, вдруг оказываются врагами, шпионами... Причем как только попадают туда, сразу во всем признаются". Это его слова текстуально.

- Как все-таки вы отреагировали на арест брата?

- Мне стало плохо. Жена отпаивала меня валериановыми каплями, которых я сроду не пил. Это был шок, удар. А потом я понял, что мне надо тоже готовиться. Почему меня не взяли в ту же ночь, зная, как я связан с Кольцовым? Значит, меня арестуют в ближайшую ночь. Я стал к этому готовиться. Относился к аресту трезво, практично, понимая, что от этого никуда не уйдешь. Самое страшное в этом была необходимость сообщить об аресте брата родителям. Отец лежал в больнице, я приехал к маме и говорю: "Ты знаешь, мама, я очень беспокоюсь за Мишу. Его вызывали в одно учреждение, как бы не было неприятностей..." Я решил не говорить что случилось, а подготовить ее к удару. Но меня не оставляла мысль, что вот-вот придут за мной. Арестовывали, как правило, часа в два ночи. Я решил: хотя бы на день отсрочу арест, ночевать домой не приду. Всю ночь гулял по улицам, под утро позвонил жене, узнал, что все спокойно, вернулся. И так - несколько дней. Я понимал, что случайности здесь быть не может. Потом, много лет спустя, я узнал, что дело на меня было заведено, но когда Сталину доложили, он сказал: "Нэ тро- гать!"

- Вы к тому времени достаточно много успели нарисовать?

- Пожалуй, так. Он меня знал, по отдельным карикатурам делал замечания. Видимо, ему мои карикатуры нравились, и он как хозяин - а его хозяйством была вся страна - решил, что хороший карикатурист ему пригодится. Были Кукрыниксы и был я, больше он никого не знал. Меня не тронули, и вот я перед вами сижу. Он был непредсказуем - не любил делать того, чего от него ждали. И делать то, чего не ждут.

- Сталин любил такие острые ситуации с братьями: Кольцова убил, вас не тронул, Николая Ивановича Вавилова сгноил в тюрьме, Сергея Ивановича назначил президентом Академии наук. Михаил Ефимович погиб в 1940 году. Что происходило с момента ареста до дня гибели?

- 13 месяцев брата пытали, мучили, потом расстреляли. 12 июня исполнилось 100 лет со дня его рождения.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница