Содержание номера Архив Главная страница


Ася РОХЛЕНКО (Вашингтон)

ФИЛФАК ЛГУ 1945-50

"Чем ночь темней, тем ярче звезды".
Аполлон Майков

Ленинградский университет, филологический факультет, 1950 год, весна. Мы покидаем стены родной альма-матер грустные и растерянные, мы не знаем, что ждет нас впереди. Лекции, семинары, диспуты, спектакли и филармония, Публичная библиотека - все в прошлом, и вот теперь мы выходим в жизнь, как в штормовой океан на утлом суденышке с алыми парусами, которые изодрал в клочья смерч, пронесшийся над факультетом, унеся с собой наших любимых профессоров и наши мечты.

А начиналось все так радостно. Окончилась война! Читателям моего поколения не нужно объяснять, что это было за время. Была весна 1945 года. Возвращались в университет довоенные студенты, многие на костылях, и поступали только что окончившие школу девочки (на филфак в основном шли девочки). На нашем курсе учились дочери профессоров-филологов Алексеева, Максимова, дочка адмирала Трибуца и многие другие юные представительницы советского истеблишмента. "Дыша духами и туманами", они жили как-то обособленно среди фронтовиков в шинелях, пропахших табаком и порохом. А мы, разночинки, составляли третью группу. За пять лет учебы наши группы смешались, породнились, и к выпуску каждый уже представлял собой часть нашего дружного курса. Потом появилась традиция собираться каждые 5 лет. Душой курса и неизменным "собирателем" был (и я надеюсь, есть) Вова Гельман, который впоследствии стал членом Союза писателей Владимиром Соломоновичем Бахтиным, взяв не псевдоним, а фамилию матери. О наших встречах я расскажу несколько позже.

Из нашего курса вышло много журналистов, есть члены бывшего Союза писателей, один академик - Лева Дмитриев, прекрасные педагоги (в основном из тех, кто не прошел в науку из-за пятого пункта и отдал свой талант школе). Больше всех повезло школе при Мухинском училище, в ней работал Юра Забинков, замечательный человек и Поэт. Прославилась на весь Союз и Наташа Гуковская (Долинина), но она была на курс младше, хотя окончила университет вместе с нами, торопилась получить диплом (ее отец профессор Г.А.Гуковский попал в опалу, а это грозило и ей). Отдельно я расскажу о нашей гордости, о человеке, гениальность которого уже никто не может оспаривать, о покойном профессоре Университета Тарту Юре Лотмане.

Так как всякие воспоминания, как бы ни хотел автор быть объективен, грешат субъективностью (каждый портрет, написанный художником, в то же время и автопортрет), я позволю себе немного рассказать о себе. Sorry!

Я закончила школу в Москве с золотой медалью и могла поступить без экзаменов в любой институт. Впрочем, как оказалось, не в любой. Моя подруга Люся Иванова решила поступить в Институт международных отношений, другая подруга - Кама Рабинович (по маме русская) в Институт востоковедения, а мне взрослые и умные люди посоветовали туда и не пытаться. Я не решила куда мне поступать, мне одинаково интересно было все. Моей главной чертой характера в то время (да, пожалуй, и сейчас, хотя жизнь кое-чему меня все-таки научила) было легкомыслие. Я решила съездить в Ленинград, где жили две мои старшие сестры.

Ленинград еще не оправился от войны, зияли дырами разрушенные дома, но он был прекрасен, я влюбилась в него сразу. Целыми днями я гуляла по Ленинграду с мужем моей сестры. Умный и интересный человек, он показывал мне город и кормил шоколадом, вкус которого я забыла за войну. Все было прекрасно, но "безразличное", как и природа, время приближалось к сентябрю. Позвонила из Москвы мама и сказала, что на филфак МГУ прием заявлений от медалистов уже закончен, что я со своей медалью останусь без образования и т.д. и т.п. Нужно было срочно действовать. Муж сестры посоветовал съездить в ЛГУ. Он авторитетно заявил, что настоящим филологом можно стать только в Ленинграде, а в Москве... увы! Я вспомнила об этом уже здесь, в Америке, когда моя знакомая привезла свою дочку в балетную школу и сказала директору, что девочка 2 года училась при Большом театре. Директор удивленно спросила: "А разве в Москве есть балет?" (Вашингтонская школа - филиал Вагановского училища.) На том стоял Ленинград, который уже без меня (я покинула его в январе 1991 года) переименовали в Санкт-Петербург.

Итак, я пришла в ЛГУ, и тут произошла моя первая и последняя встреча с его ректором А.А.Вознесенским. Я стояла на лестнице и разговаривала с председателем приемной комиссии Наумовым, который в ту пору был аспирантом (потом он быстро стал профессором). Вдруг я услышала за своей спиной грозный окрик: "Разве не видишь, кто идет?" Я обернулась и увидела высокого, властного мужчину в штатском, спускавшегося по лестнице с каким-то генералом. Мне бы отойти в сторону и извиниться, но тогда это была бы не я. Я взглянула на него пренебрежительно и резко ответила: "Не вижу, конечно". На лице Наумова я прочла ужас. Когда они прошли, он шепнул: "Это - ректор. Он не простит тебе и отомстит при распределении". Он не отомстил, так как за год до моего окончания его расстреляли. Лес рубили, и летели не только щепки, но и вековые дубы. А на распределении нам отомстили всем, система продолжала действовать. Вот как описал это действо Юрий Михайлович Лотман в своих "He-мемуарах":

"Пришло время распределения. Проходило оно так: комиссия собиралась в Главном здании ночью (начинали работать, обычно, в 12-ом часу). До этого мы стояли в коридоре и ожидали. Потом отворялась дверь (в ритуал входило, чтобы зала заседаний была густо накурена, поэтому, когда отворялась дверь, оттуда валил дым, как из ада). Там сидел Бердников, Федя Абрамов (до этого он был партийный деятель и громила первый номер, потом - известный писатель) и весь состав партбюро. Меня вызвали, я зашел, на меня посмотрели, хотя они меня знали, и я их знал, как облупленных, и сказали: "Выйдите, обождите, еще рано" (зачем они меня вызвали, я так и не понял). Был проделан обряд, напоминающий когда-то выдуманный Николаем I, когда приговоренных поляков прогоняли сквозь строй в определенном порядке, так что глава восстания проходил последним и до этого должен был видеть, как забивали до смерти всех его соратников. Наша процедура была менее торжественной, но в ней были свои "пригорки и ручейки". Ленинградских девочек из комнатных семей без каких-либо возражений направляли в сибирские деревни или на Дальний Восток. На все это я должен был, ожидая свою очередь, смотреть. Наконец, вызвали меня, посмотрели и почему-то заговорили со мной в третьем лице: "Он пусть придет в другой раз". Кончилось дело тем, что через несколько дней меня вызвали к Бердникову, и он сообщил, что мне дают возможность открытого распределения. Когда я спросил Бердникова, где моя характеристика, выданная в бригаде при демобилизации, он, посмотрев мне своими ясными глазами в глаза, сказал отчетливо: "Она потерялась". Эта была та цена, которую с меня взяли за открытое распределение".

Юрий Лотман. Одна из последних фотографий.

Мои воспоминания носят не столько хронологический, сколько эмоциональный порядок (или беспорядок), поэтому, да простит меня читатель, я мысленно уже перескочила в 1985 год. Нас собрал, как всегда в мае, в Доме писателей на улице Воинова Вова Гельман по случаю 35-летия окончания университета. Съехалось много народу. Сначала показалось, что это какие-то очень пожилые люди, но уже через несколько минут узнавания снова возникли наши прежние девочки и мальчики. Вдруг пронесся какой-то шорох, и в зал вступил Юрий Михайлович Лотман. Он был уже всемирно известным ученым, в Тарту ездили учиться к Лотману со всей страны. Тарту стал филологической Меккой. Ленинградский университет в 1950 году не нашел места для него ни в аспирантуре, ни на кафедре. Впрочем, аспирантура была ему не нужна. Он написал кандидатскую диссертацию, еще будучи студентом. Фактически у него уже была готова и докторская диссертация. Когда мы отплясывали на выпускном балу в Доме ученых, его не было среди нас - он сидел в библиотеке и работал над диссертацией. Его трудоспособность и широта знаний были удивительными. Впоследствии, когда изменились времена, его пригласили вернуться в университет, но он отказался. Он считал, что не имеет морального права оставить Тарту, где его приняли тогда, когда он не мог устроиться даже в школу преподавать литературу.

Итак, Юра появился в зале Дома писателей, где уже все были в сборе, и не один, а в сопровождении Фрины (она приехала из Москвы). Фрина была всю жизнь для Юры, как Беатриче для Данте и Лаура для Петрарки. "Девочки" из его группы окружили Юру плотным кольцом, прорвать которое было невозможно. Я стояла в стороне и ждала, когда кончатся поцелуи, я не была уверена, что Юра помнит меня, ведь я была не русисткой, а "француженкой". Но соблазн был велик, и я подошла со словами: "Здравствуйте, Юра! Не мучайтесь и не пытайтесь вспомнить. Я Ася Рохленко". И вдруг услышала в ответ: "Милая Ася, как я мог вас забыть, ведь я всю жизнь жил под вами".

Мы и вправду жили в одном доме, на Невском, 18, он в отдельной квартире на 3-м этаже, а я на 4-м в коммунальной. У нас еще не было в ту пору парового отопления, и мы топили печку дровами, которые нужно было приносить из подвала. Как-то я несла свои дровишки, и вдруг кто-то сзади стал их у меня отбирать. Это был Юра. Как всегда в шинели, небольшого роста и совсем не богатырского сложения. Я пыталась воспротивиться, как та девушка-метростроевка на съезде писателей, когда Пастернак хотел забрать у нее отбойный молоток, посчитав, что он тяжел для нее, но Юра был непреклонен. Он донес дрова до двери моей комнаты, галантно поклонился и удалился. Я как-то сказала ему, что тема моей курсовой работы "Эстетические взгляды Стендаля". В следующий раз, встретившись на лестнице, мы поздоровались, и он спросил меня как поживает мой Стендаль. Я была потрясена и посрамлена его памятью (я-то забыла, что нужно заниматься курсовой работой, были другие увлечения и развлечения, да и срок еще не был угрожающим). Юра это сразу понял, но виду не подал. Он стал говорить со мной о Стендале, о его эстетических взглядах, проявив при этом такую осведомленность, которая мне и не снилась, и при этом получалось, что и я что-то знала и говорила. Я почувствовала себя умной. Это был какой-то удивительный дар общения - даже дурак в разговоре с ним начинал ощущать себя умным. А сколько есть людей, с которыми всегда чувствуешь себя дураком, так умеют они повести беседу.

Один только раз наша встреча на лестнице была неприятной для меня. Даже сейчас, через 48 лет, я помню выражение его лица и каждое сказанное им слово. И мне стыдно, я была виновата, я причинила ему боль. Незадолго до этого я как-то встретила на той же лестнице его маму и рассказала ей с возмущением, что Юру не оставляют в университете. Не помню, спросила ли она меня об этом или я сама, переполненная гневом, изложила ей детали. Юра посмотрел на меня грустно и сказал: "Прошу вас не посвящать мою маму в мои дела". Это был урок. Я поняла, что он мужественно переносит свои неприятности и не хочет огорчать маму. Больше я никогда никому не сообщала неприятные новости.

Встреча 1985 года удалась на славу. "Мальчики" много пили, но не пьянели - сказывалась фронтовая закалка. Я написала специально для этого вечера слова на музыку Дунаевского, и мы все дружно пели. Я немножко робела, уж больно профессиональные критики сидели в зале, но Юра со свойственной ему душевной щедростью похвалил мои стихи.

(Продолжение в следующем номере)


Содержание номера Архив Главная страница