Содержание номера Архив Главная страница


Владимир НУЗОВ (наш корр. в Москве)

ИНТЕРВЬЮ С ЕВГЕНИЕМ БОРИСОВИЧЕМ ПАСТЕРНАКОМ

"У тебя есть все задатки быть тем, чем бы я хотел, чтобы ты был". Это из письма Бориса Пастернака 11-летнему сыну Жене. Теперь Евгений Борисович старше умершего в 70 лет отца, но по-прежнему для него он "папочка". Окончив с отличием Академию бронетанковых войск, сын поэта 12 лет прослужил в армии (не писарем при Генштабе, а танкистом под Читой), защитил диссертацию и... расстался с наукой и техникой, чтобы посвятить себя творчеству отца.

- Евгений Борисович, недавно одна за другой вышли две ваши документально-мемуарные книги об отце - поэте Борисе Пастернаке. До этого опубликованы воспоминания Зинаиды Николаевны Пастернак (Нейгауз), Ольги Ивинской, Зои Масленниковой, Александра Гладкова. Не могли бы вы оценить достоверность этих воспоминаний?

- Я не касаюсь ничьих воспоминаний. Но в отличие от названных вами книжек, а также от тех, которые мы с женой подготовили до этого: переписку Пастернака с моей тетушкой Ольгой Фрейденберг, тройную переписку Пастернака, Рильке и Цветаевой, мы выработали некий новый стиль. Он состоит в сочетании документального текста с текстом, идущим от нас как составителей. Это началось с того, что в переписку Б.П. с О.Ф. включены воспоминания Ольги Михайловны. Получается литературный текст, который можно читать. Нечто подобное с шестидесятниками прошлого века делал Корней Иванович Чуковский. "Существованья ткань сквозная" - это переписка моих родителей, в которую включены мои воспоминания. Сделать эту книжку было особенно трудно, потому что в ее основе - ранняя трагическая любовная история, первая любовь двух молодых людей, окончившаяся браком, созданием семьи, просуществовавшей всего 10 лет. Поэтому я долго не решался предать гласности эти письма и подумывал даже об их уничтожении как слишком личных, слишком близких. Но потом все больше и больше понимал, особенно читая перечисленные вами воспоминания, что без этой переписки представление о моих родителях, об их жизни, будет неполным, поскольку не отражено в других изданиях. Речь идет о конце двадцатых - начале тридцатых годов, когда отец, как и Маяковский, был на грани отчаяния и самоубийства. И в последней главе "Охранной грамоты" он писал не только о Маяковском. То есть впрямую он писал о Маяковском, но описывал свое тогдашнее состояние. Он выбрал путь второго рождения, а не смерти, но, повторяю, был близок к самоубийству.

- Старшее поколение хорошо помнит травлю Пастернака в "нобелевские дни" - в октябре-ноябре 1958 года. Вы, естественно, целиком были на стороне отца. Вы написали обо всем этом?

- Только что, в последнем номере "Континента", вышла наша с женой работа "В осаде". В ней дело Пастернака, которое виделось как некий политический скандал, представлено уже в полном трагизме, с привлечением документов из президентского и цековского архивов. Они помогают увидеть, что его просто душили насмерть, что это была репетиция того, что потом было сделано с Солженицыным. Отца вызывал Генеральный прокурор Руденко, его допрашивали и так далее. У нас любят проводить такие "командные маневры", учения, а потом реализовать какую-то операцию. Весной 1991-го, если вы помните, в Москву были введены войска - танки стояли на улицах, у многих проверяли документы. А потом был ГКЧП и все, связанное с ним. Но вернусь к воспоминаниям. Я почувствовал, что могу разрешить себе этот жанр, жанр очень личный, и сочетать его с перепиской моих родителей.

- Известный публицист Борис Парамонов, живущий на Западе, уверен, что Пастернака убили, что он был запрограммирован на 120 лет.

- Я могу привести только цифры. Брат Бориса Леонидовича, Александр Леонидович, дожил до 89 лет. Сестры прожили одна 87, другая 93. Отец был физически крепок, не позволял себе раскисать, бодро и быстро ходил, несмотря на хромоту, появившуюся в детстве в результате падения с лошади. Правая нога была на 2 сантиметра короче левой, которую он подгибал и выработал такую "побежку" - термин Корнея Ивановича Чуковского.

- В воспоминаниях Ольги Ивинской есть описание встречи Сталина с Пастернаком в 1924 году. Сталин вызвал Маяковского, Есенина и Пастернака. Беседовал с каждым в отдельности. Борис Леонидович, со слов Ивинской, так описал Сталина: "На меня из угла надвинулся маленький паукообразный человек". Вам не приходилось встречать подтверждения той беседы?

- Эта встреча не подтверждается. Я запрашивал всякие архивы. Правда, они могли проверить не очень обстоятельно.

- А Борис Леонидович не рассказывал вам об этой встрече?

- Папочка никогда не вспоминал при мне об этом. Он вспоминал только телефонный разговор со Сталиным в 1934 году о Мандельштаме, который Анна Андреевна Ахматова и Надежда Яковлевна Мандельштам записали, и записали точно.

- Интерпретация этого разговора есть и у Масленниковой, и у Вильмонта, который якобы при сем присутствовал.

- Я сильно в этом сомневаюсь, потому что Зинаида Николаевна в это время болела воспалением легких, полеживала, и хотя Николай Николаевич Вильмонт был братом жены Александра Леонидовича Пастернака, я думаю, он это присочинил. Кроме того, воспоминания о разговоре писались через 50 лет, так что если даже он и присутствовал, то вспомнил неточно. Конечно, "паукообразность" подкупает - сильный образ, но самый сильный образ, и он достоверен, вы найдете в воспоминаниях Александра Гладкова. Пастернак говорил о Сталине, как о гиганте дохристианской эры человечества. Это был языческий, восточный деспот с сильной криминальной окраской. Такой гениальный пахан, я бы сказал.

- Но страдал, говорят, когда жена застрелилась. И положил под стекло телеграмму соболезнования, посланную Пастернаком.

- Не знаю, лежала ли та телеграмма у него под стеклом, но написана она была сильно. Дело в том, что похоронная процессия Надежды Сергеевны Аллилуевой проходила под окнами нашей квартиры на Волхонке. И Сталин шел в шинели за гробом от Кремля до Новодевичьего кладбища. Пастернак видел это из окна. Сила той телеграммы в том, что, как говорил Пастернак, он впервые думал о Сталине как художник, то есть впервые увидел Сталина как трагическую фигуру.

- Кто были главные гонители Пастернака? Семичастный? Сурков? Направлял-то их серый кардинал Суслов.

- Главным был Марков Георгий Мокеевич, который делал доклад о Пастернаке на Президиуме правления писательской организации и требовал его изгнания. На общем собрании московских писателей письмо Пастернака зачитал Сергей Сергеевич Смирнов, который, кстати говоря, потом покаялся. Я его встретил и, не узнав, подал ему руку. Он как-то удивился, а позже Чуковскому говорил, что был очень рад. Я потом ему звонил, когда нас в 72-м году выселяли из Переделкино, и он очень помог: в тот раз не выселили. Выселили в 1984 году по методу - рояль на травку...

- Под музыку из американского фильма "Доктор Живаго" катались многие лучшие фигуристы мира, хотя сам фильм, на мой взгляд, так себе. Не было ли попыток наших, отечественных, кинематографистов поставить фильм по роману?

- НТВ собирается снимать телефильм.

- Самое большое на сегодняшний день собрание сочинений Пастернака - пятитомник. Делается ли что-нибудь в этом направлении?

- В Институте мировой литературы готовят первый том академического собрания сочинений Пастернака в 12 томах. Как и положено, там исследований будет, может быть, больше, чем самих сочинений.

- А почему вы, Евгений Борисович, сказали: "готовят"? Разве вы, старший научный сотрудник ИМЛИ, не принимаете в этом участия?

- Ведет эту работу замечательный ученый, академик Михаил Леонович Гаспаров, а я, действительно, принимаю участие.

- Вы работаете в академическом гуманитарном институте. А я помню времена, когда в расписании занятий факультета автоматики и телемеханики МЭИ стояло: "Старший преподаватель, к.т.н. Е.Б.Пастернак". Вы читали, кажется, теорию автоматического регулирования. Ваш брат Леня окончил физический факультет МГУ. Может быть, вопрос мой прозвучит наивно: почему дети блистательного лирика предпочли физику?

- Папочка считал, что в те времена, в которые мы жили, заниматься гуманитарной специальностью было бесчестно, пришлось бы лгать. Маяковский лгал и кончил трагически. Лучше не такая уж близкая тебе профессия, но - честная. Так мы с братом и поступили. Он, к сожалению, не дожил до наших дней - умер совсем молодым, в 38 лет, в 1976 году.

- Мне рассказывали, прямо за рулем автомобиля.

- Да, на углу Большой Никитской и Манежной площади. Машина остановилась на красный свет и дальше не тронулась...

- Простите меня, Евгений Борисович, что касаюсь боли. Мне кажется, что и жизнь Лени, и жизни Евгении Владимировны и Зинаиды Николаевны укоротила травля Хрущевым вашего отца.

- Еще бы! К тому же мой брат потерял отца, когда он был ему больше всего нужен, - в 22 года. Вся его бытность в университете, поиск работы под взглядом нашего отца прошли бы гораздо жизнерадостнее, сильнее, устойчивее, чем это получилось без него.

- Мне, как выпускнику МЭИ, хотелось бы вернуться к вашему преподаванию в нем. Мне кажется, тогда, в 1958 году, институт вел себя по отношению к вам достойно.

- Более того: один из тогдашних партийных трусов в коридоре административного корпуса убеждал меня сделать активные шаги, выступить с каким-то заявлением. Мимо нас как раз проходил Романов - секретарь парткома МЭИ и едва ли не член ЦК. И он, оглядев ту сцену, бросил моему визави: "Да оставьте вы его в покое! Что вы его мучаете?" Это потом, уже в 1974 году, когда из МЭИ ушел ректор Михаил Григорьевич Чиликин, личность незаурядная, меня из института выгнали за то, что я провожал за границу семью Солженицына.

- Евгений Борисович, хотелось бы знать о потомках вашего великого отца.

- У меня трое детей: Петр, Борис и Елизавета, и восемь внуков. А у Ленички была только одна дочь Леночка, которая вместе с моей невесткой Натальей Анисимовной Пастернак ведет дом-музей Пастернака в Переделкино. Петр - театральный художник, но для того, чтобы прокормить семью, ему приходится заниматься интерьерами артистических кафе и тому подобными делами. А Борис - главный архитектор Центра по изучению исторической застройки Москвы. Это - акционерное общество, без проекта которого никакое использование московских внутригородских участков невозможно. Но это теоретически. Посмотрите, пожалуйста, в окно. Видите архитектурное чудовище? Это культурный центр Галины Вишневской на Остоженке. На самом деле это большое доходное предприятие, там за сумасшедшие деньги продаются квартиры, а оперная студия занимает 2% всей площади. Организация сына не дала разрешения на это строительство, но правительство Москвы решило п0-своему.

- Ваша дочь, кажется, филолог?

- Она кандидат наук, занимается Боратынским, пишет статьи о Хомякове, а диссертацию защищала по Александру Первому как литературному герою.

- А кто такая Анна Пастернак, живущая в Англии и написавшая книжку о принцессе Диане?

- С этой так называемой писательницей семья Пастернаков считает неудобным быть знакомой, хотя она - наша родственница. Моему кузену - Чарльзу Пастернаку не повезло с женитьбой. И он с женой, родившей ему эту самую Анну, развелся. Книжка о принцессе Диане - настоящая желтая литература, принесшая Анне много денег, но мало чести.

- Что вас как сына и публикатора Бориса Пастернака огорчает?

- Многое. Вот, например, только что в Таллинне вышла книжка сына Юрия Михайловича Лотмана - Михаила Юрьевича. Он утверждает, что христианство Пастернака находится на грани сатанизма. Что за глупая фраза - не понимаю. Очевидно, он имел в виду то, что христианство моего отца, с его точки зрения, расходится с каноническим. Хотя и Патриарх Всея Руси Алексий II и покойный отец Александр Мень так не считают. Попадаются и другие ляпы. Современное литературоведение опирается на свободную трактовку текста и находит очень далекие аналогии. Книжку польского ученого Ежи Фарино о Пастернаке я читать не могу - такая она наукообразная. Это касается и книги Игоря Смирнова "Доктор Живаго" - роман тайн", в которой он нашел аналогии с картинами Рафаэля и тому подобное. Смирнов - хороший ученый, но я просил его не говорить: "Пастернак так хотел" или "Пастернак так думал", когда он излагает свои собственные мысли.

- Вы коснулись религиозных воззрений вашего отца. Я вспомнил в этой связи высказывание одного из героев романа "Доктор Живаго" - Михаила Гордона - о евреях. Оно, я бы сказал, близко к негативному. Не могли бы вы его пояснить?

- Могу. Мой отец, никогда не отрекавшийся от народа, к которому принадлежал, всю жизнь преодолевал племенную узость. Преодолевал настолько, что с полным правом считал себя русским писателем. В то время как люди, писавшие на идиш и которых он всегда жалел, были от него очень далеки. Их трагическая гибель в послевоенные годы глубоко его тронула, но когда они, будучи видными деятелями Союза писателей, упрекали Пастернака в том, что он пишет не на идиш, а на русском языке, это производило на него тяжкое впечатление. Примерно в таком же положении был и мой дед, Леонид Осипович Пастернак. Он считал себя русским художником, представителем импрессионизма в русской живописи. На мой взгляд, он недостаточно оценен в нашей стране, хотя множество его картин находится в Третьяковской галерее.

- Я помню, в середине семидесятых годов вышел прекрасный альбом Леонида Осиповича, называвшийся "Записи разных лет". Нельзя ли повторить тот альбом?

- Издательство "Советский художник", выпустившее тот альбом, хотело издать еще одну замечательную книгу: его переписку, тоже со многими иллюстрациями, но издательство перестало существовать, и я не могу найти других издателей. Остается неизданным и каталог картин художника, выставлявшихся в Пушкинском музее в 1990 году в связи со столетием Бориса Пастернака.

- Вы часто читаете стихотворения отца, записали даже это чтение на пластинку. Задам последний вопрос: какое из стихотворений Пастернака вам ближе всего?

- Конкретно сказать нельзя - это зависит от настроения, от моих занятий в тот момент, от многих факторов. Сейчас чаще всего ко мне приходят стихи из романа. Публика и у нас, и на Западе воспринимает эти стихи как высшее достижение поэта. Так считал и сам отец...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница