Содержание номера Архив Главная страница


Василий МАЛИНОВСКИЙ (Москва)

ТАК НАЧИНАЛАСЬ ВОЙНА

В начале июня 1941 года я приехал из Перемышля, где проходила моя военная служба, в Ленинград - на курсы младших лейтенантов инженерных войск Красной Армии. Таких, как я, сержантов-саперов из разных округов собрали в Военно-инженерном училище имени Жданова и стали по ускоренной программе готовить из них средних командиров саперных войск. Но учиться долго не пришлось.

Я хорошо помню воскресенье 22 июня 1941 года (мы тогда занимались без выходных): на курсах была объявлена тревога, нас срочно построили и сообщили, что фашистская Германия напала на нашу страну. Для меня это сообщение было полной неожиданностью. Я смутно предчувствовал возможность войны с Германией. В Перемышле, где я служил, уже давно было неспокойно, мы знали о сосредоточении в Польше немецких войск, напряжение на границе все время нарастало. И все-таки сообщение о войне меня ошеломило. Одно дело - предчувствие, когда рядом с тревогой живет надежда, что войны не будет, тем более что официальная пропаганда на все голоса успокаивала народ. И совсем другое, когда война уже стала фактом и враг перешел границу и бомбит наши города.

Услышав эту весть, некоторые курсанты попросили немедленно отправить их на фронт. Но нам объяснили, что такая просьба бессмысленна: в армии существует столь острая нехватка офицерских кадров, что долго держать нас на курсах не будут - всех в самом ближайшем будущем ожидает фронт.

Так оно и случилось. Буквально через несколько дней нас, группу курсантов, погрузили на машины и отправили на запад. Первую остановку, на каких-то пару часов, сделали в Новгороде, чтобы уточнить дальнейший маршрут. Я успел лишь сбегать мельком посмотреть главные городские святыни: Софию и памятник Тысячелетия России. И снова в путь, в район Старой Руссы, в село Медведь, а точнее, в какую-то деревеньку близ него. Там ленинградские женщины рыли противотанковые рвы. Мы как специалисты танковых армий пытались хотя бы с помощью этих нехитрых сооружений преградить танкам путь. "На окопах" работали тысячи людей, было много молодежи, в основном девушек, некоторые семейные женщины прихватили с собой детей. Спали в соседних деревнях. Кормили их, как, впрочем, и нас, из полевых кухонь. Для непривычных к лопате горожанок эта работа была просто непосильной, но они старались, как только могли. Сами мы, инструкторы, к сожалению, были не очень-то сведущие в этих вопросах и мало чем могли помочь нашим подопечным.

Сначала все шло спокойно, но вскоре разыгралась трагедия. Ясным солнечным утром прилетели немецкие "юнкерсы". Они бомбили железнодорожный мост через речку, протекающую невдалеке. Бомбили неудачно, бомбы падали мимо цели. И, видимо, обозленные этим немецкие летчики бросились на копавших рвы женщин и игравших рядом детей, стали расстреливать их из пулеметов.

Я стоял на краю поля у небольшого ручейка с железобетонным мостом и, увидев происходящее, оцепенел от ужаса. Я не знал что делать. У меня не было даже винтовки, нас прислали сюда без всякого оружия. Сначала сработал инстинкт самосохранения, и я, спасаясь от пуль, залез под мост. Там сидели какие-то солдаты и женщины. Женщины плакали, солдаты ругались. И вдруг сидевшая рядом со мной женщина с перекошенным от страха и злобы лицом закричала мне прямо в глаза:

- Что же ты, защитник Родины, спрятался рядом с бабами! Вылезай, сделай что-нибудь, защити!

И я вылез. Увидел брошенную кем-то винтовку, схватил ее и начал стрелять по самолетам, делавшим очередной заход. Я подсознательно понимал, что эта стрельба бесполезна, но обстановка требовала хоть что-то делать, и я стрелял. Когда "юнкерсы" ушли, я бросил уже ненужную винтовку и огляделся вокруг. На поле и там, и здесь лежали убитые и раненые женщины и дети. Эта страшная картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Пожалуй, большего потрясения я не испытал даже во время ленинградской блокады. Я не знаю, что тогда произошло со мной, но с тех пор я перестал бояться налетов фашистской авиации и уже позднее, в Ленинграде, никогда не прятался в бомбоубежище.

На этом рытье "окопов" закончилось. Женщины, видимо, разбежались, а, может быть, их организованно увезли обратно, не помню. Сам я очутился в каком-то воинском штабе, расположенном в большом деревенском доме. Меня посадили в мезонине у телефона и велели сообщать вышестоящему начальству обстановку - все, что увижу.

С тех пор как женщины разбежались, исчезла и кухня, которая их и нас кормила, и я почти сутки ничего не ел. В штабе все суетились, нервничали, и никто не поинтересовался, не голоден ли я. А я, все еще маменькин сынок, хотя и отслуживший почти два года в солдатах, постеснялся попросить поесть. Сидел у телефона и мучился от голода. По прошествии некоторого времени я случайно открыл стол и увидел в нем половину головки сыра. Сыр был "чужой", и я, глотая слюнки, закрыл стол. Но потом, как бы независимо от меня, рука сама опускалась в ящик стола и отламывала сыр по кусочку. Через некоторое время я с ужасом обнаружил, что от половины головки остались жалкие крохи. Мне стало очень неловко, но, преодолев смущение, я, махнув рукой - будь что будет, - доел остатки.

Впрочем, эти переживания вскоре оставили меня. Я весь приник к окну. По улице села - а это, очевидно, все-таки было село Медведь - начиналось отступление армии. Нет, не только армии. Я всем своим существом понял, что стал свидетелем страшных, трагических событий огромной значимости.

Казалось, на восток уходил, спасаясь от фашистов, весь наш народ. Сначала по улице двигался поток беженцев, он состоял, главным образом, из женщин, детей и стариков. На телегах, запряженных лошадьми, на ручных тележках и велосипедах везли скарб, многие несли вещи на плечах и в руках, рядом со взрослыми семенили дети. Толпа шла молча, и в этом молчании было что-то страшное и роковое. Затем, сливаясь с потоком беженцев, пошла армия. Сначала появились санитарные машины и повозки, потом просто грузовики и конные повозки с каким-то имуществом. Через некоторое время пошла артиллерия - и на машинах, и на лошадях. Кавалерии я не видел. Но вот дошла очередь и до пехоты. Лица бойцов были усталые, даже обреченные. У меня защемило сердце...

Телефон мой давно уже не звонил, но я в каком-то оцепенении все сидел и сидел. Колонны кончились, пробежали цепи наших бойцов, и вдруг я услышал шум мотоциклетных моторов и сухие автоматные очереди. Я выглянул в окно и увидел, как в село въезжали мотоциклы с колясками. Я понял, что это - немцы. Оцепенение моментально прошло. В один миг я "слетел" со своего мезонина и задворками бросился к речке, протекавшей на краю села. Перебрался через нее вброд и очутился в небольшом леске. Там оказалось еще несколько таких же, как и я, брошенных кем-то, забытых солдат. И все без оружия. Посовещавшись, мы решили идти через лес на северо-восток. Набрели сначала на проселочную дорогу, потом на деревеньку. На наше счастье, там остановился грузовик-полуторка, при нем был даже шофер с винтовкой. Влезли в кузов, поехали.

Это путешествие вспоминается, как кошмарный сон. Мы ехали через опустевшие деревни. В одной из них нас остановил старик на костылях. Мы хотели его взять с собой, но он отказался, а попросил у нас пулемет, чтобы встретить немцев.

- Я калека, мне все равно погибать, - говорил он, - но хоть убью их десятка два.

Пулемета у нас не было, отдали ему последнюю винтовку. В другом селе нашли разграбленный магазин, в опустевшей подсобке оказались полбочки повидла и разбросанные пряники. Набросились на них, так как все давно уже ничего не ели. Затем пили прямо из колодца, из прикрепленной к журавлю бадьи. Тронулись дальше. Вдруг с боковой дороги выскочили немецкие мотоциклисты, они сходу обстреляли нас, но, на счастье, не стали преследовать, а продолжили свой путь. А мы, не успев еще опомниться от встречи с немцами, выехали к речке, через которую был перекинут деревянный мост. По обе стороны его скопились машины. Видимо, только что был налет немецкой авиации - мост горел, его никто не тушил, да, наверное, это было и невозможно.

Во время всей этой поездки мы постоянно ощущали за своей спиной присутствие немецких мотоциклистов. И перед горящим мостом весь ужас происходящего почувствовался с особой силой. Нам казалось, что вот-вот откуда-нибудь выскочат эти самые мотоциклисты, а мы без оружия, а впереди река и горящий мост. Наверное, об этом подумал и наш шофер, принимая единственно возможное в той обстановке решение. Он крикнул нам, чтобы мы легли на пол кузова, а сам, лавируя между стоявшими машинами, направился к горящему мосту. Мотор взревел, и наша машина на бешеной скорости помчалась навстречу огню. Как проскочили мост, я не помню. Остановились где-то посреди села. К нам подходили люди, качали головами, не говоря ни слова. Так, наверное, встречают вернувшихся с того света.

Наконец, мы выехали на шоссе Москва-Ленинград где-то в районе Любани. Когда, казалось, что все несчастья уже позади, шоссе прилетели бомбить немецкие самолеты. А наших истребителей, как всегда в первые дни войны, не оказалось. Пришлось остановиться: немцы особенно настойчиво гонялись за движущимися целями. Машину мы оставили у обочины, а сами бросились в ближайшие кусты. Я лежал на спине и хорошо видел, как пикировал очередной немец, как от самолета отделилась бомба и с нарастающим, леденящим душу воем летела прямо на нас. И вот удар, меня подбросило на траве, на голову посыпались куски земли, но взрыва не последовало. Я понял, что бомба не взорвалась...

Тогда, в начале войны, ходили разговоры о солидарности немецких рабочих с советскими братьями по классу и что из-за этой самой солидарности немецкие снаряды и бомбы нередко оказывались без взрывателей. Но я не очень верил этим рассказам. Просто при переходе на массовое производство даже хваленая немецкая производственная машина стала давать сбои. Впрочем, в конце войны эта тема всплыла в новой интерпретации: неразорвавшиеся снаряды и бомбы стали относить на счет саботажа насильственно угнанных и работавших на немецких военных заводах иностранных рабочих. С таким "приветом" интернациональной солидарности я встретился в мае 1944 года. К этому времени я уже демобилизовался и жил в Калинине. В ночь с 1 на 2 мая был последний налет немецкой авиации на город. Бомбили мост через Волгу и район железнодорожного вокзала. А я жил рядом с вокзалом. И на этот раз, как всегда, в бомбоубежище не пошел, хотя бы по той простой причине, что его просто в нашем районе не было, а "щели" - окопчики, в которых когда-то прятались от бомбежек местные жители, - давно залило водой. Я услышал опять нарастающий вой падающей бомбы, наш деревянный домишко основательно тряхнуло, но взрыва не последовало. Бомба упала рядом, буквально под окнами, и не взорвалась. На следующее утро саперы ее выкопали и разрядили, предварительно эвакуировав нас подальше. Взрывателя, действительно, в бомбе не оказалось.

В конце концов мы прибыли в Ленинград. Только позднее я понял, насколько мне повезло в этой ситуации. Повезло, что мы встретили в одной из деревенек автомашину и смогли на ней сравнительно быстро выбраться из окружения. А сколько несчастных солдат и офицеров заблудилось в новгородских лесах и болотах, сколько из них попало в плен или под пули фашистов? Нам повезло, что мы сумели проскочить горящий мост, который рухнул сразу же после того, как мы его проехали. Вытащил я свой счастливый билет и тогда, когда рядом упала и не разорвалась бомба.


Содержание номера Архив Главная страница