Содержание номера Архив Главная страница


Ефим МАКАРОВСКИЙ (Калифорния)

ГОРЕЛЫЙ

"Так вот: в июле 1941 года в Литве, в районе города Рассеняй, один советский КВ в течение суток сдерживал наступление IV германской танковой группы".

В.Суворов. Последняя республика. Москва, 1996.



Младший лейтенант Ворончихин считал, что ему крупно повезло. Окончание танкового училища как раз совпало с началом войны. 22 июня ровно в четыре часа утра немцы перешли границу России, а вечером того же дня нарком обороны Тимошенко отдал директиву перейти в наступление по всем фронту. По этому случаю выпускной вечер отменялся, и новоиспеченных офицеров бросили на укомплектование личного состава 14-го танкового корпуса.

События развивались с астрономической быстротой, 23 июня немецкая 4-я танковая группа генерала Хепнера, выдвинутая из Восточной Пруссии, достигла Дубисы - правого притока реки Неман и образовала несколько плацдармов на ее левом берегу, но вынуждена была приостановить наступление, так как пехотные подразделения противника, разбросанные в обширных лесах и в зарослях жмудских болот, представляли значительную угрозу немецким коммуникациям снабжения.

В среду 25 июня русские неожиданно атаковали южный плацдарм в направлении на Расейняй, сломили сопротивление 6-го мотоциклетного батальона, захватили мост и прорвались в город. Против них немедленно был брошен 114-й мотострелковый полк, усиленный двумя артдивизионами, к которым была придана сотня танков.

Тогда-то впервые и появился на поле боя батальон тяжелых танков КВ, ранее немцам неизвестного типа. Они разгромили мотострелков и ворвались на артиллерийские позиции противника. Командиром взвода одного из таких КВ и был Павел Ворончихин. Накануне он написал письмо девушке, и теперь, аккуратно сложенное, оно лежало в левом кармане гимнастерки рядом а комсомольским билетом. Собирался отправить письмо при первой же возможности.

Всего один день в декабре, и это все то лучшее, что было в его жизни; в свои восемнадцать лет он впервые по-настоящему познакомился с девушкой. А до этого была мужская школа номер три, танковое училище, почти спартанское воспитание. И вот накануне Нового года женская школа номер пять давала вечер, на который были приглашены курсанты танкового училища.

Когда Павел появился в зале, все уже были в сборе. Играла музыка. Кружились пары. У стен на диванах и в креслах еще сидели девочки в форменных платьицах с белыми фартучками и розовыми бантиками в тугих косичках, и неяркий электрический свет окрашивал все это в светло-вишневые тона.

Павлу пришлось набраться немало смелости и духовных сил, чтобы подойти и пригласить девушку на танец. Но он подошел и стоял перед ней, и ему было страшно, что она откажет ему, и вместе с тем неловко от того, что все ребята увидят его конфуз, но она, поразмыслив немного, встала и положила ему на плечо ладонь. Она была почти одного роста с ним, и ему было больно смотреть в ее насмешливые темно-голубые до синевы глаза, и в то же время он не мог от них оторваться. И теперь, идя в бой, он писал ей:

"Женя, милая, здравствуй!

Это письмо я пишу тебе перед боем. Давеча, когда я сказал тебе, что люблю тебя и хочу дружить с тобой, а ты ответила мне, что ты не можешь со мной дружить так, как я это понимаю, то я растерялся и не знал что тебе ответить.

Я как сейчас помню и твой недоуменный взгляд, и то, как ты стояла, вся облитая неоновым светом, и ветер трепал пряди твоих светло-каштановых волос, и крупные яркие звезды на темно-фиолетовом небе, и эти старые развесистые клены на бульваре Гоголя.

Боже мой, это было всего пару дней назад, а мне кажется, что прошла уже вечность. Я много думал над твоими словами и хочу сказать тебе, что я согласен дружить с тобой так, как ты это понимаешь. Я согласен на все, лишь бы видеть тебя.

А сейчас я больше всего боюсь, чтобы не кончилась война, пока наш полк не примет в ней участия. Я хочу, чтобы ты мной гордилась. Я вернусь к тебе. Жди меня. До скорой победы!

Твой друг Павлик Ворончихин".

И теперь воспоминания недавнего прошлого перемежались в его голове с мечтами о будущем и острой реакцией на события текущего момента. В то же время настоящего как бы для него не существовало, а реальным было только прошедшее и будущее. И он мчался вперед на броневой машине в эту будущую жизнь с чувством радости и нетерпения.

Танки неслись на танки. Огонь, маневр, еще огонь. Немецкие танки горят, как спички; их же снаряды не могут пробить толстую броню тяжелых танков КВ-1. Они бегут под прикрытие своих батарей. Некоторые из них застряли во ржи и были буквально смяты русскими танками.

Взвод Ворончихина первым врывается на пepeдoвыe позиции врага. Перед ними 150-миллиметровая средняя гаубичная батарея, которая все еще отхаркивается огнем своих орудий, и Павел направляет свои танки на нее.

- Вперед, ребята! Дави гадов! Отступление окончено, мы вступаем в бой! - радостно кричит он в мегафон.

Через несколько минут эту артиллерийскую позицию они разворотили до основания. И в этот критический момент боя немцам удалось задействовать 88-миллиметровые зенитные орудия - "флаки", снаряды которых могли пробивать броню тяжелых русских танков. Некоторые КВ им удалось подбить, в их числе и танки из взвода младшего лейтенанта Ворончихина, другие же отступили под прикрытие леса.

Павел же, выведя свой танк из зоны огня "флаков", устремился к той единственной дороге, по которой шло снабжение германских ударных сил. Под обстрел его орудия попала колонна грузовиков с продовольствием и боеприпасами, ничего не подозревавшая о прорвавшемся pуcкoм танке. На дороге немедленно образовался затор из вдребезги разбитых и искореженных машин. И не было никакой возможности у немцев вывести из строя этот танк, оседлавший их жизненно важную артерию, по которой шло снабжение всей Северной группы войск. И нельзя было обойти его из-за болотистой местности окрест. Попытка же подбить танк при помощи 50-миллиметровой противотанковой батареи новейшего образца также закончилась провалом: немцы понесли тяжелые потери в людях и технике, а танк стоял несокрушимо, хотя и получил четырнадцать прямых попаданий. Наконец немцы подтащили "флак", но как только установили его, русские дали залп и полностью уничтожили орудие, прежде чем его расчет успел открыть огонь.

Спускалась ночь. От приподнятого возбужденно-радостного настроения, с каким Павел начинал этот день, не осталось и следа. Во всем теле чувствовалась тяжелая чугунная усталость. Хотелось пить. Нестерпимо мучила жара. Пришлось открыть люк.

В темноте к танку, осторожно оглядываясь, приближалась какая-то фигура,

- Стой, стрелять буду! - как можно грознее окликнул человека Павел.

- Не стреляй, сынок! Свои. Я тут вам поесть несу кой-чего. Поди, с утра не ели.

Только теперь Павел почувствовал, как ужасно хочется есть, и с благодарностью принял подношение старика.

- Вот прими, сынок: это жбанчик молочка, здесь немного вареной картошечки и яичек. Да вот немного самогонки - первач. На войне это первое дело, чтобы нервы не шалили.

Павел особенно был признателен за самогон, потому что вид первых раненых и убитых производил на него удручающее впечатление: Павел всегда боялся мертвецов, и сейчас при виде их его ужасно тошнило. Самогон же, приятно согревая желудок, снимал дневную усталость и позволял воспринимать происходящее вокруг него с каким-то тупым безразличием.

- Спасибо, батя. А как немец? Как это тебе удалось пройти к нам?

- А немцы в деревне. Отдыхают они. Охраны никакой не выставили, так что ждите еще гостей: харчи вам поднесут. Я пошел, а вы уж тут держитесь, ребятушки. Видите, на западе яркие всполохи: это немцы там бои ведут - то наша пехота под прикрытием танков на восток прорывается. Она-то вас и выручит.

До самой полночи пробирались крестьяне из близлежащих деревень, принося с собой свою незамысловатую снедь и питье.

Наевшись и утолив жажду, ребята задраили люк и решили немногою соснуть, попеременно неся вахту, чтобы не подпустить немцев к танку.

Было уже далеко за полночь, когда страшный взрыв потряс машину. От такой встряски ребята долго не могли прийти в себя. Оклемавшись и не видя никого вокруг, вылезли из танка. Картина была неприглядной: по обе стороны танка валялись ошметки гусениц, хотя сам танк значительно не пострадал. Видно, сон сморил вахтенного, и он не слышал, как украдкой подползли немцы и подложили взрывчатку. Однако ее оказалось недостаточно, чтобы сокрушить КВ. Теперь эти минеры, наверно, лежат где-то поблизости и наблюдают за ними.

- Ребята, в танк. Живо. Задраить люк.

Водитель Тюриков завел мотор. Включил скорость. Танк сдвинулся с места.

- Все в порядке в танковых войсках, товарищ младший лейтенант, мы на ходу.

Спать после всего пережитого уже не хотелось. Короткая летняя ночь подходила к концу. Подсознательная бессильная злоба сменяла вчерашнее радужное настроение.

- Ну что же наши-то? Почему не атакуют? Ведь, по всей вероятности, немцы сейчас снимают с передовой свои части, чтобы прикрыть тыл от прорывающихся на восток наших соединений. Ведь атакуй наш корпус сейчас и готово: немцы бы покатились назад до самой Пруссии. Интересно, почему комкор медлит. Вчера день потерял, сегодня теряет... - в первый раз Павел позволил себе при нижних чинах критиковать начальство.

- Медлит, потому что без приказа сверху он и палец о палец не ударит. Он в прошлый раз потерял много танков и сейчас ложит в штаны, чтобы ему за это чего не было, - подал голос водитель танка младший сержант Тюриков.

Павел внимательно посмотрел на Тюрикова, как бы видя его в первый раз. Он уже пожалел, что затеял этот разговор. Ведь предупреждал его замполит, чтобы он внимательно следил за Тюриковым, потому что тот - сын врага народа, но в спешке первых мобилизационных дней не было времени его отсеять. "Берут сейчас всех, кто под руку попадет, - сетовал политрук, - нет времени разбираться. Хотя водитель он мировой, парень грамотный, один из лучших в полку".

- Зря ты так говоришь, Тюриков. Поддержи он нас вовремя, немцев мы бы погнали назад и любые потери бы тогда оправдались.

- Он не мог нас поддержать, потому что ни хрена ни в стратегии, ни в тактике не понимает и больше всего боится попасть в окружение, поэтому-то и отдал приказ отходить к лесу: поближе к своим, а вам за невыполнение приказа еще и неприятности будут, если, конечно, в живых останетесь.

- Это ты напрасно, Тюриков, так о командире отзываешься. Недаром же его комкором назначили.

- Известное дело, что даром. Дерьмо оно всегда на поверхности плавает, - настаивал Тюриков, - что, он свое звание на поле брани заслужил? Вот в результате и драпаем.

- Не драпаем, а отступаем, возможно по замыслу самого товарища Сталина, заманивая противника в глубь своей территории, чтобы там вернее его разгромить потом.

- Вы шутите, товарищ младший лейтенант. Ведь этот недоучившийся попик ни черта в военном деле не понимает.

- Да ты знаешь что ты говоришь? Да за такие слова тебя прямо к стенке поставят! Это все! Я не желаю об этом больше говорить. Считай, что я ничего не слышал. Не было у нас такого разговора, - и Павел опасливо посмотрел в сторону других членов экипажа, которые, конечно же, прекрасно все слышали, но делали вид, что всецело заняты своим делом, и по лицам нельзя было прочесть их мысли.

- А мне бояться нечего, товарищ младший лейтенант. Живем-то мы не по часам, а по минутам. А смерть-то она меня везде ждет, что здесь смерть, что там смерть. Все равно жизни нет. Не все ли равно, где умирать.

- Кончайте о смерти говорить! Танки идут! - прервал разговор наводчик орудия рядовой Мордашев.

Павел глянул в амбразуру и измерил расстояние.

- Орудие к бою, - раздалась его команда. - Огонь!

Загорелся первый немецкий танк, потом второй. Но их было так много, что они приковывали к себе все внимание экипажа. Танк вертелся, как волчок, отстреливаясь на все стороны.

Еще с вечера немцы были в панике. В штабе фельдмаршала Лееба поговаривали о необходимости отступать за реку, если русские перейдут в наступление. Но русские не наступали. Тогда решили пойти на последнюю хитрость. Это был их шанс удержать позиции и продолжать наступление. Пятьдесят танков, стреляя на ходу, шли с трех сторон, отвлекая на себя внимание экипажа KB, а под прикрытием этого огня в тылу у танка ставили замаскированную зенитку "флак".

Хитрость удалась. Измученные бессонной ночью и беспрерывными боями, отстреливаясь во все стороны, ребята не заметили грозившей им с тыла опасности. Из двенадцати прямых попадании зенитки три пробили танк и вывели его из строя.

Танк горел. Тюриков открыл запасной люк и, вывалив из него раненого командира, выпрыгнул вслед за ним, плащ-палаткой сбивая охватившее Павла пламя. Затем, взвалив командира на себя, бросился в близлежащие плавни.

Несколько минут немцы не могли даже поверить в то, что им удалось подбить танк, и это дало возможность Тюрикову скрыться в болотистой поросли. Пуля настигла его уже под вечер, когда он выходил к опушке леса и наши танки ринулись в атаку на соединение с выходившими из окружения пехотными подразделениями 11-й армии генерала Морозова. Но было уже поздно: немцы прочно заняли выгодную позицию и расстреливали русские танки в упор.

В результате этого боя русский танковый корпус потерял большую часть своих танков, но дал возможность пехоте прорваться к своим по узким проходам в болоте.

Павла подобрала светловолосая санитарка Ниночка из выходящей из окружения части. Очнулся он уже в тыловом медсанбате. Первое, что поразило его, это тишина и острый запах хлороформа, затем он ощутил боль в левом простреленном боку, нестерпимо болели лицо и руки. Павел застонал.

- Ну что, жив, Горелый? А то давеча я думал, что ты концы отдал, - донесся до него глухой голос соседа слева.

Превозмогая боль, Павел приподнялся и посмотрел на себя в зеркало, висящее на стене. Он смотрел на свое обгорелое лицо, и из его глаз медленно текли слезы.

- Да ты не горюй, дружок, ты еще повоюешь, а я вот без ног никак не смогу, - продолжил сосед слева.

- Без ног еще жить можно, а мне вот весь желудок разворотило, - раздался голос справа.

Какой-то мистический ужас охватил Павла от этих перебитых рук и ног, развороченных желудков и пробитых грудей, от всей этой груды искромсанного человеческого мяса, и он повалился на койку, потеряв сознание.

Был уже полдень, когда Павел пришел в себя. Он долго лежал неподвижно, слушал последние известия, прислушивался к обрывкам разговоров, из которых вырисовывалась грандиозная картина битвы на всем протяжении фронта, от Балтики до Черного моря.

25 июня две батареи немецкой пехотной дивизии близ Мельники (группа армий Центр) были полностью уничтожены в рукопашном бою выходящими из окружения подразделениями российских войск.

26 июня три русских снайпера обстреляли 465-й отдельный пехотный полк, прочесывающий лес. В результате полк потерял 75 человек убитыми и 25 пропавшими без вести.

В тот же день русский танковый корпус, стремясь прорвать окружение близ Рава Русской, севернее Львова, и днем и ночью атаковал немцев, но, не имея поддержки мотострелковых подразделений, был остановлен 97-й пехотной дивизией у Магерова. В этом бою корпус потерял 63 танка.

27 июня у Малориты разгорелись упорные бои, когда русская мотострелковая дивизиях севернее Буга, близ Влодавы, ударила по германским соединениям, двигавшимся из Брест-Литовска через Кобрынь в направлении Слуцка. В этом бою немецкая 255-я пехотная дивизия понесла тяжелые потери, и только недостаточно эффективно поставленная разведка не дала возможности красноармейцам развить свой успех.

Теперь, под влиянием создавшейся в его предоставлении гигантской битвы двух армий, Павлу хотелось как можно скорее попасть на фронт и вопреки усатому дилетанту добиться победы, отомстить за погибших ребят, за Тюрикова, вынесшего его на плечах, за свои обгорелые руки и лицо, за поруганную русскую честь. Теперь это стало его личным делом.

- Сестричка, - позвал он, - у меня там в кармане гимнастерки письмо было.

Она принесла ему письмо. Он подержал его в руках, посмотрел на адрес, вздохнул и разорвал на части.

- Что, девушке писал? - голос у медсестры был грудной и мягкий.

- Да.

- Ну и дурак. Подумаешь, обгорел немного, - она помолчала несколько секунд. - Напиши мне письмо, когда в часть прибудешь.

- Зачем?

- Да так. Приглянулся ты мне.

- Так ведь горелый же.

- А я тебя и такого любить буду. Напиши. Слышишь?


Содержание номера Архив Главная страница