Содержание номера Архив Главная страница


Георгий БАРБАЛАТ (Бостон)

БАЛБЕС

Все! Война закончилась, отгремели орудийные залпы, откатили танкисты свои машины в укрытия, пехота, как всегда, драила винтовки от порохового нагара. А безошибочная устная солдатская почта уже известила, что со дня на день будет приказ о демобилизации. И в самом деле, веселым майским днем в штаб полка авиации дальнего действия прибыло распоряжение подготовить и отправить в дивизию личные дела нижеуказанных офицеров... Всем стало понятно: именно так должна начаться демобилизация. Забурлил котел. Одним хотелось остаться в армии, другим не терпелось быстрее уйти на гражданку и заняться делами мирными. Среди последних был и старший лейтенант Глеб Сендеров. К сожалению, его фамилии среди "нижеупомянутых" не оказалось. Командир полка, к которому Сендеров обратился за помощью, ответил уклончиво:

- Не моя компетенция. Ваш рапорт передан по инстанции. А списки составлялись уже выше. Но если бы меня спросили - ты, вояка, остался бы в армии. Что тебе гражданка? Боевой офицер. Хорошо проявил себя в трудной обстановке. Награжден. Есть перспектива. Куда торопишься? Погоди малость.

- Моя старшая сестра осталась вдовой с двумя детишками на руках. Мой долг - помочь ей. Да и самому надо доучиться. Когда в тыловом госпитале лежал, успел сдать зачеты за два курса университета.

- Это после ожога? Где вашу машину подбили? А, вспомнил - над Сталинградом! Ну что, старший лейтенант, сейчас ничем помочь не могу. Послушай, подскочи в Прагу, там штаб дивизии. Поговори с кадровиками. Поменять фамилию в списках - невелика работа. А вообще, полагаю, что и нам не придется долго служить. Скоро, наверно, полк, а может, и всю дивизию расформируют. Хочется помочь своим парням хорошо устроиться в мирной жизни.

Так Глеб Сендеров оказался в Праге. Поездка была бесполезной. Никто с ним и поговорить не захотел: все куда-то торопились, что-то искали, приобретали, отгружали. Ему же - один ответ: "Выполняйте предписание. Возможно, к осени все решится".

В глубокой задумчивости он направился к железнодорожному вокзалу. До отхода поезда оставалось много времени, и Глеб не торопясь шагал по городу, любуясь прекрасными улицами и площадями Златой Праги, которую справедливо называют жемчужиной Европы. Вскоре он потерял направление и вышел, видимо, на товарную станцию, оказался среди угрюмых пакгаузов, глухих заборов. По перекличкам паровозных гудков догадывался о том, что вокзал должен быть совсем рядом. Двинулся вдоль навеса, огороженного невысоким заборчиком, вокруг которого медленно ходили часовые. Обычная и привычная картина: в те дни повсюду сортировали, изолировали и куда-то отправляли. Вероятно, Глеб Сендеров прошел бы мимо этого навеса, не обратив внимания на измученных людей, если бы его не окликнул женский голос:

- Старшой, вернись на минутку!

Он оглянулся. Над невысоким забором виднелсь голова с патлами нечесаных русых волос. Несколько синих и лимонно-желтых подтеков "украшали" ее изувеченное лицо. Сквозь щели забора светилась изорванная в клочья гимнастерка, едва прикрывавшая груди. В таком же состоянии были и немецкие солдатские шаровары. Глеб вернулся.

- Дай закурить, офицер, - попросила женщина.

Глеб удивился: русская женщина в плену. Он протянул ей пачку американских сигарет "Кемел". Тотчас между ею и им, будто из-под земли, вырос часовой.

- Отойдите, товарищ старший лейтенант! Не положено. Верни, стерва, офицеру сигареты! - приказал сержант. - Марш от ограды!

- Что так строго? - спросил Глеб. - Чем провинились эти женщины?

- Не видите, что ли? Все до одной - власовки. Изменницы родины.

- Так уж и изменницы, - зло передразнила сержанта женщина, возвращая сигареты. - Спасибо, Глеб!

Старший лейтенант окаменел. Женщина знает его имя. Вероятно, они знакомы. Он вгляделся в обезображенное лицо, но узнать не мог. Она помогла:

- Ну, вспомни Тирасполь, подругу Валю. Неужели я так уж изменилась, балбес? Эх, все забыл! Значит, обманул.

Нет, не забыл. С кинематографической моментальностью в его голове пронеслись кадры: милый и родной городок на левом берегу Днестра - Тирасполь, так называемая столица Молдавской АССР. Тысяч пятьдесят населения. Больше половины - евреи. Школа, расположенная почти у самой границы с буржуазной Румынией. Рядом большое здание - Дом советов, в котором жили ответственные работники обкома партии, совнаркома, НКВД. Вполне понятно, что дети этих бонз ходили в соседнюю школу.

Стоп! Это было в восьмом классе. Шел урок физики. Вдруг дверь распахнулась, и директор за руку ввел в класс взлохмаченную худощавую девушку. Такого никогда не было - сам директор привел ученицу. Он как-то учтиво произнес:

- Здесь, Валентина, вы будете учиться. Садитесь на любое место.

Повернувшись к классу, сказал:

- Это ваша новая соученица Валентина Жаркова. Она приехала из Киева. Не обижайте ее. Александр Львович, пожалуйста, продолжайте урок.

И вышел, слегка прихрамывая.

Свободное место оказалось рядом с Глебом. На нем всегда сидела Ксения Полякова, но сегодня она по болезни не пришла в школу. Новенькая плюхнулась на парту. Глеб придвинулся к ней вплотную, намереваясь столкнуть ее, но не тут-то было. Плотно сидела. Злобно прошипела:

- Отодвинься, балбес!

Вот тогда он впервые услышал это слово. В школе были в ходу многие ругательства, прозвища, но такое простое, емкое и весьма обидное что-то не употреблялось. "Ах, балбес? Получи". Локтем в бок, да так, чтобы больнее. В ответ она врезала Глебу по колену и успела ущипнуть руку. Настало время употребить самый убедительный болевой прием: сзади за патлы. Сразу попросит прощения. Не попросила, да еще пригрозила:

- На перемене одним балбесом станет меньше.

- Костей не соберешь!

"Сведение счетов" не состоялось, потому что новенькая вытащила из сумки футбольный мяч, надула его и гоняла вместе с мальчишками.

С ее легкой руки все парни класса стали называться балбесами. На следующий день все уже знали, что Валентина Жаркова - дочь начальника НКВД.

Это был 1938 год. Класс таял на глазах. Валентина приходила в школу и тихонько шептала:

- С Ремкой Богушем не водись больше, с Люсей Рафалович... с Генькой Шебсманом... Их родители - враги народа.

Глеб знал, что его друзья с этой ночи стали "неприкасаемыми". Из сорока учеников осталось восемнадцать. В восьмом "Б" такая же картина. Два класса объединили. Слезы... слезы. Только Валентину не видели плачущей - все знали, что ее родители дома. Ученицей она была посредственной, хотя хорошо знала алгебру, геометрию, физику, но совсем не "тянула" литературу, русский язык, историю. Говорила она на смеси русского и украинского. Классная руководительница поручила отличнику Глебу помогать Жарковой готовить домашние задания.

Семья Жарковых жила неподалеку от школы в отдельном доме, у ворот которого всегда находился либо часовой, либо дежурный, либо милиционер. Одним словом, охранник. Глеб был в списке тех, кому разрешался вход в этот дом в любое время. Он даже стал в нем "своим человеком". Его, если не было гостей, усаживали к обеденному столу рядом с Валентиной. А уроки они готовили в отдельной комнате. Естественно, между ними случались перепалки. Подростки - уже не дети, но еще и не юноши. Одна "схватка" закончилась тем, что Глеб повалил девушку на кушетку да еще и придавил сверху. Что в таких положениях действует? Появившееся желание, похоть, инстинкт? Видимо, все вместе. Разумеется, он сунул руку под платье, нащупал резинку... Валентина догадалась о том, что может произойти, и зашептала:

- Не надо, Глебушка! Не надо, балбес! Не бесись.

Попыталась сбросить его с себя. Не получилось. Он уже ничего не понимал.

Неожиданно дверь распахнулась. На пороге стоял человек длинный и тощий, как пересохшая жердь.

- Сергей Иванович, иди погляди, что твой школьный наставник делает с Валентиной.

Пока ее отец добирался до двери, Валентина и Глеб уже сидели на кушетке, тесно прижавшись друг к другу, но вид у них был, как у нашкодивших школьников. Они и были такими и чувствовали себя виноватыми.

Сергей Иванович удивленно взглянул на сухопарого, мол, не понимаю причины поднятой тревоги.

- Он лежал на ней, - возмущенно заговорил гость, - не окажись я случайно поблизости - ваша дочь была бы уже изнасилована.

- Не преувеличивайте, Лейб Аронович. Разве вы в его возрасте не баловались с девушками? - добродушно спросил Сергей Иванович.

- В его возрасте я командовал эскадроном в бригаде Котовского. С шашкой в руке мчался на врага. Не время было всякими шашнями...

- Не говорите... шашки и шашни... на все нас хватало. Знаю я эти подвиги.

Валентина вмиг уловила поддержку отца и сразу откликнулась:

- Порядочные командиры стучат в дверь, прежде чем войти, товарищ Шпиц!

Глеб впервые встретился лицом к лицу со старшим следователем НКВД Лейбом Шпицем. Человеком, который держал в страхе, не то слово - в ужасе, жителей маленького Тирасполя. Говорили, что попавшие в его руки признавались во всех обвинениях либо уходили в мир иной. Сын бедного портного из Балты умело действовал ножницами, а его помощники - палками, выколачивая из арестованных непокорный дух. Когда он появлялся в своем сером габардиновом макинтоше на центральной улице города, люди торопливо перебегали на противоположный тротуар, только чтобы не попасться на глаза страшному чекисту. Глеб видел, что следователь наклонился к Сергею Ивановичу и что-то зашептал. В ответ начальник отрицательно качнул головой. Видимо, Валентина знала, о чем был разговор между чекистами и сразу сказала:

- Пойдем, Глеб, провожу тебя до автобуса.

Через две недели ночью к дому Глеба подкатила черная карета. Да-да, карета. В то время в Тирасполе "черного ворона" еще не было. Его служебную роль исполняла закрытая со всех сторон бричка, запряженная парой лошадей. В комнату вошел следователь Шпиц, вестник беды. Сразу зарыдала мать. А он, оглядевшись, пренебрежительно усмехнулся и сказал:

- Бедновато живете, Сендеров. Мало вам платят румынские правители. Ничего, мы вам предоставим хорошие условия. Вот повестка на допрос. Пока допрос.

Отец Глеба подхватил давно приготовленный узелок. Знал, что с чекистских допросов уже не возвращаются. Такие узелки были во многих домах.

Шпиц взял его в руки, вытряхнул на стол содержимое и сказал:

- Мамаша, положите еще и пару теплого белья. Пригодится. Не плачьте. Все будет хорошо. Но когда - никто пока не знает.

Добавил, обращаясь к стоявшему в углу Глебу:

- Попрощайся с отцом, наставник. Всему вас учить надо.

Конвоиры вывели отца. За окном послышался цокот копыт и протяжный скрип "черной кареты".

Утром в школе Валентина пересела на другую парту. Благо в классе было их много. А на большой перемене она подошла к Глебу и почему-то на украинском языке сказала ему:

- Мени дуже важко, Глебо.

Расплакалась, когда он, не ответив, отошел.

Оставались считанные дни до начала переводных экзаменов, и вдруг Валентина не пришла в школу. Прошла неделя, еще одна... Никто не поинтересовался, почему она прогуливает.

Вот люди говорят, что движение и скорость преобразуют мир. Паровозы, автомобили, самолеты, радио - все для скорости. Но пока не изобретен аппарат, опережающий мысль. Глеб, стоя рядом с Валентиной, в одно мгновение мысленно побывал в родном городе, восстановил в памяти многое, что произошло в далекие предвоенные годы, а вернуло его туда одно слово, "балбес", которое он с тех пор и не слышал.

Мгновение, как вспышка молнии, и решение созрело:

- Сержант, очень надо поговорить с этой женщиной, - обратился Глеб к часовому, протягивая ему сигареты.

- Родственница? - спросил он, выбрав из пачки три штуки. - Себе, сменщику и ей. А поговорить нельзя. Очень строго теперь. Так кто она?

- В школе на одной парте сидели.

- Вот что! Так сразу и сказал бы. Вон там пакгауз, возле которого часовой. Если начальник конвоя капитан Семен Рашкован разрешит...

Капитан Рашкован был уже в легком подпитии и сразу обрадовался приходу старшего лейтенанта. Еще больше он обрадовался, увидев, что гость выставил на стол бутылку белоголовой, положил круг колбасы, от которой дух захватывало, банку американской тушенки. Тотчас писарь, с которым капитан изучал какую-то ведомость, был отправлен со срочным заданием в комендатуру.

- Так по какому поводу? - спросил хозяин. - Видно, важное дело. Позвольте ваше удостоверение, товарищ старший лейтенант. Все в порядке. Штурман, значит, - он испытывающе посмотрел на Глеба. - Слушаю вас.

- Мне очень хочется поговорить с Валентиной Жарковой.

Капитан чуть не подпрыгнул.

- Повторите фамилию. Есть такая. С этой матерой фашисткой? Знаешь ли ты, сколько она советских солдат уложила!

- Хочу узнать. Успокойтесь, товарищ капитан. Давайте позавтракаем и все обсудим. За победу! Ваше здоровье!

Капитан опрокинул в рот стакан водки, хрупнул огурчиком и сказал:

- За кого просишь? В ее деле кроме фамилии, номера личного жетона ничего нет. Со дня пленения рта не раскрыла. Молчит, ненависть в ней клокочет.

- Не ходатайствую об ее освобождении. Хотелось бы помочь. Между прочим, она дочь бывшего начальника НКВД.

- Не верю!

- Точно. Бывал в их доме, сам видел, а с ней на одной парте сидел.

- Где он теперь?

- Об этом надо у нее спросить. Кстати, почему она такая измордованная? Мы с ней одногодки, а по нынешнему виду она старше меня лет на десять.

- Так ты с ней молодость хочешь вспомнить! Сразу сказал бы. Я ее сейчас приведу, а сам на часок в казарму уйду. Можно мне еще кусочек колбасы отрезать? Это все из вашего летного пайка?

- Да. Пожалуйста, приведите, но уходить не надо.

- Пусть будет так. Измордованная? Били ее. В бою оглушили прикладом. Подружки поняли, что делу капут и бросили оружие, подняли руки, а некоторые даже юбки задрали, мол, больше не будем сопротивляться. А эта, клятая, била из пулемета до той минуты, пока к ней не подкрались сзади и не ударили прикладом по голове. Солдаты ее подруг увели в рощу, приласкали, накормили, а ей никто и руки не протянул. Пинали ее сапогами, как поганку.

- Сам видел?

- Нет. Пехотинцы, которые власовцев брали, рассказывали. Нас вызвали позже, когда надо было пленных конвоировать. Мужиков мы уже отправили по назначению в Союз. А для этих нужны спецвагоны и женский конвой. Битая потому, что подружки каждую ночь ей темную устраивают. Думают, что из-за нее и их держат в строгом режиме. Поэтому она такая мятая. Ну, я пошел. Многих в жизни повидал, но такую гадюку впервые встретил.

Валентина, шаркая громадными ботинками, вошла в комнату и сдержанно улыбнулась поднявшемуся из-за стола Глебу.

- Садись, поешь, - предложил он. - Если хочешь, выпей и закуси.

- Да, надо выпить. Все болит во мне изнутри. Видно, что-то отбили своими сапожищами.

Она по-мужски, слегка запрокинув голову, выпила водку и так же по-мужски крякнула, прислушалась, как, стекая, обжигает нутро пшеничная. Отдышалась и спросила:

- Долго искал? Без малого семь лет прошло...

Глеб не подумал, что его ответ может вызвать такую обиду, чуть не горькие слезы:

- Совсем не искал. Случайно здесь оказался.

- А я надеялась... Конечно, если бы надо было найти Ксению Полякову или твою любимую Софью Гольд, небось, в лепешку расшибся бы, - орала она. - А меня можно и забыть. Ну-ка, плесни еще водочки, положи на ломтик хлеба тушенки. Прекрасное лекарство. Согревает изнутри, гонит все беды, душу веселит.

- Ты так внезапно исчезла из Тирасполя, а интересоваться твоей семьей в те времена было опасно, - попытался оправдаться Глеб. - Думал, что срочный перевод в другой город. Кстати, вот капитан Рашкован не верит, что твой отец был чекистом.

- Он прав. Отец никогда не был чекистом. Это после того, как его отозвали из Испании, назначили начальником НКВД. А еще раньше он был командиром в армии Буденного. Мой отец был настоящим коммунистом, а вы все большевики. Загубила его своими руками, - захлебнулась она слезами. Вероятно, уже пьяными.

- Погубила? - удивленно переспросил Глеб. - Не верю твоим словам. Ты так его любила...

- Вы так интересно рассказываете, - подластился капитан Рашкован. - Продолжайте, пожалуйста.

- Что в этом интересного... До сих пор плачу. Был бы он жив... Кстати, где твой отец, Глеб?

- Его освободили. Однажды ночью привезли домой. Следователь Шпиц сказал, что надо подкормить разными бульонами. Не помогло. Через две недели он умер.

- Опять Шпиц, - вздохнула Валентина. - Рядом с ним всегда смерть ходила. Прибыл из Киева приказ доставить моего отца и его личное дело в НКВД Украины. Исполнитель: Шпиц. Папа, конечно, догадался о том, что означает такой приказ. Надежды вернуться домой не было. Из Испании он привез, как сувенир, маленький никелированный браунинг, не помню какого калибра. Наши патроны к нему не подходили. Пистолет с одним патроном всегда был в моем столе. В день отъезда отец попросил принести его. Он долго держал в руке оружие, словно взвешивая его. Наконец сказал: "Спрячь. Без него повоюем". Явился Шпиц, жизнерадостный, суетливый, будто не знал, в какую дорогу поедет или повезет отца. Мама стала на колени перед батькой. В глазах небесного цвета испуг, недоумение, страх, но ни одной слезинки. Видимо, была готова к такому исходу. Ты помнишь ее?

- Конечно. Она была такая беленькая, будто чисто промытый лен. Веселая, можно сказать, звонкая - всегда пела.

- Да, ею многие любовались. В Пскове много таких женщин. Там она и познакомилась с отцом, когда кавалерия уходила из Польши, там она ждала вместе со мной его возвращения из Испании. Кажется, я в далекую историю ушла. Так вот, печальные проводы. Мать хотела сопровождать отца - Шпиц не разрешил, а мне сказал: "Собери быстренько вещи, поедешь с нами". Зарешеченный вагон, в котором мы разместились, прицепили к фруктовому товарному составу, отправлявшемуся в Киев. На площадках - часовые. Для отца - незапирающееся купе, в соседнем устроился Шпиц и меня позвал. Попросилась к отцу - не разрешил. Я ведь ничего не подозревала. Если бы знала, не послушалась бы паршивого следователя и ушла бы к отцу. Вам, наверно, все это неинтересно! Думаете, болтает пьяная баба. Но я так долго молчала. Надо же высказаться. Быть может, в последний раз.

- Бога ради, говорите, Валентина Сергеевна. Вот уж не думал, что вам такое пришлось пережить, - подбодрил ее капитан. - Любопытно, что дальше было?

- Тебе, Глеб, тоже любопытно? - спросила Валентина.

- Любопытно - не то слово. Ты знаешь как я уважал Сергея Ивановича и Екатерину Тимофеевну. Переживаю с тобой вместе. Не хочешь - не говори.

- Буду говорить. Капитан Рашкован получит материал для протокола. Поздно ночью Шпиц ушел в купе отца. О чем они спорили - не знаю, но долго слышались громкие голоса за перегородкой. Потом следователь вернулся и сказал: "Пойди к отцу. Он хочет поговорить с тобой".

На столике была пустая бутылка из-под водки, лежали ломтики хлеба и колбасные огрызки. Папа поддерживал голову руками. Я присела рядом с ним, обняла его и спросила, почему он такой грустный. Он прижал меня к себе и вздохнул: "Доню, доню, ты уже взрослая и должна многое знать, понимать. Не хотел я эту работу принимать, но меня принудили. Многих моих друзей, вернувшихся из Испании, уже нет. Вот и мне предложили выбор. Хотел для тебя и мамы счастья. Смалодушничал. Пришла моя пора расплачиваться за малодушие. Знаешь, почему меня вызвали в Киев? Не догадалась? Видимо, уже не вернусь. Если что-то случится - немедленно с мамой уезжайте на Кубань к моим родственникам. На хуторе Севериновка вас знают и приютят. Ну, не плачь, девонька моя. И еще, Валентина, когда кончится вся эта кутерьма, постарайся вместе с мамой выбраться за кордон. Хоть несколько лет поживете как люди. Это мой наказ. Ну, ладно, иди. Положила мой пистолетик в портфель? Оставь его здесь. Все. Иди".

Если бы могла предвидеть, ни за что не вышла бы из купе. Но мне показалось, что уставший отец хочет поспать. Как только я вернулась, Шпиц поспешно выскочил в коридор. Через минуту - хлопок, будто чемодан с полки свалился, и сразу, как эхо, выстрел. Шпиц распахнул дверь с криком: "Сергей Иванович застрелился. Быстро к нему!"

Безжизненное тело отца вытянулось на полке, под ней валялся мой браунинг. Из правого виска сочилась тоненькая струйка крови. Я бросилась на помощь, но Шпиц отдернул меня. Мол, все должно оставаться на месте, пока следователи не напишут протокол. Он втолкнул меня в купе и сказал, словно зачитывая приговор: "Ты убила Сергея Ивановича, передав ему оружие. За это будешь наказана". "От так карусель", подумала я и горько пожалела о том, что оставила пистолет отцу. Боже, как он пригодился бы в ту минуту. Один патрон на двоих: пуля либо мне, либо ему. А он, пользуясь моей растерянностью, облапил меня, приговаривая: "Ты уже взрослая девочка. Будь умной и тебя не накажут. Не накажут!" Повалил на полку, сдернул трусы и сделал все, что делают похотливые, блудливые мужики с беззащитными женщинами. Он еще требовал ласки, а за тонкой перегородкой лежало остывающее тело моего отца. Хороша картина?

- Бывают же такие подлецы, - вздохнул Рашкован. - И чем все кончилось?

- Неподалеку от Киева, на какой-то узловой станции, кажется Фастов, наш вагон отцепили и загнали в тупик. Пришли следователи. Полдня они опрашивали часовых, меня, составляя протокол. Я хотела сказать им о том, что сотворил со мной Шпиц, но поняла, что надо промолчать, иначе мне свободы не видать. Тело отца вскоре увезли, и Шпиц уехал со следователями. Через несколько часов он вернулся и сказал: "Сергея Ивановича похоронили, но без почестей. Сама понимаешь, самоубийца. А ты молодец, хорошо себя вела". Его похвала для меня была хуже ножа. В этом же тюремном вагоне мы вернулись в Тирасполь. И тут началась наша каторга. Конечно, я рассказала маме обо всем, что видела, но умолчала о насилии. Но она и без этого "заледенела". Видимо, свою версию "изложил" и Шпиц, затащив маму в спальню. За дверью еще долго слышались крики: "Нет! Нет!" Может быть, она не верила тому, что отец сам себе пустил пулю в лоб... С тех пор он стал часто бывать в нашем доме, даже ночевать, якобы выполняя просьбу отца о заботе. Со двора нас не выпускали. Если нужны были продукты - оставляли список у часового. Иногда кое-что привозили. Однако произошло такое, от чего появилось желание повеситься. Шпиц затолкал меня в мамину спальню. Мать, сцепившую зубы, раздел догола и, уложив в кровать, скомандовал: "Ну, Катерина Тимофеевна, покажи все, что умеешь. Научи дочку. Скоро ей придется самой играть эту роль. Валентина, не смей уходить, не отворачивайся". Мама, обливаясь слезами, извивалась, корчилась, стонала, и это, видимо, доставляло Шпицу удовольствие. Мне было стыдно, и я все-таки убежала. Вскоре мама пришла в мою комнату, легла рядом со мной и заговорила: "Ты подумала, что я с ним взаправду? Нет, дочка, твоего отца мне никто не заменит. Казалось, если уморю этого типа - он к тебе не будет лезть. Увы, ошиблась. Ничем не гнушается, у него нет ничего святого".

Через несколько дней она заболела, ее увезли в больницу. Мне не разрешили быть возле нее. Якобы, это не девичье дело. И в тот же вечер в мою комнату явился Шпиц. "Валюша, ты современная девушка, много повидала и должна меня понять, - начал он свою проповедь. - Мы живем на границе с буржуазной Румынией. Здесь полно троцкистов, националистов, вредителей. Можно строить коммунизм, имея за спиной таких врагов? Безусловно, нет! Если бы знала как трудно у них вырвать признание! У чекиста очень нервная работа. Но нервное напряжение хорошо снимает женская ласка. От нее прямо таешь. Так уж, будь добра, помоги. Будь такой же доброй, как Екатерина Тимофеевна". И, не допуская никаких возражений, забрался под одеяло. "Ну, скажи мне "милый Лев", - просил он, будто железным обручем сжимая мою грудь. - От тебя так приятно пахнет. Не жду любви. Но могла бы и поцеловать меня". "Какой же ты Лев, - дразнила я его. - Ты Лейба Шпиц и даже обнюхиваешь меня, как собака". Он, конечно, злился, царапал, кусал, но никакого удовольствия не получал.

- Уточните, пожалуйста, как долго такое скотство продолжалось? - вмешался капитан Рашкован.

Ему хотелось иметь полные данные.

- Для протокола или сочувствуете? Отвечаю: прошло около трех месяцев. Мама после очередного возвращения из больницы надоумила меня: "Напиши, Валюша, письма в Москву и Киев. Расскажи, как этот бесстыжий издевается над нами. Незаметно брось эти конверты на тротуар. Авось, подберут, и они дойдут".

Дошли. Через некоторое время ночью в наш дом вошли майор в полной форме и какой-то штатский, часовые стали у дверей и под окнами. Из спальни выскочил Шпиц, на ходу оправляя гимнастерку. Майор остановил его: "Следователь Шпиц, ваше оружие". Револьвер лег на стол. Штатский сказал: "Предъявите партбилет, коммунист!" Конечно, Шпиц знал что это означает. Наверно, не один раз сам проводил подобные процедуры. Он сразу пал на колени, закричав: "Не дам билет. Это моя жизнь. Должен обжаловать. Я был командиром эскадрона! Пощадите! Будете отвечать!" Майор подошел к нему вплотную, вынул из планшета фотокарточку и спросил: "А это чья жизнь? Узнаешь? Положи партбилет, собака!" "Вы не имеете права называть меня собакой! Пожалуюсь". Я подошла к столу и посмотрела на снимок. Мой отец. Одно пулевое отверстие на виске, а второе - слева на груди, у самого сердца. Значит, мне не показалось: патрон один, а выстрелов было два. "Я не собака", - канючил Шпиц, продолжая стоять на коленях. Я не выдержала, наклонилась к нему и сказала: "Ты хуже пса! Ты насильник!" Вслед за мной подошла мама и плюнула ему в харю. Молча вышла из комнаты.

- Такого подлеца расстрелять мало! - воскликнул Рашкован. - Опозорил всех чекистов.

- А его и приговорили к расстрелу. Помню, был открытый судебный процесс, - сказал Глеб. - Получил по заслугам.

Майор предложил Екатерине Тимофеевне переселиться с дочерью в Киев. Но, провожая их, намекнул - дескать, в пути можно пересесть в другой поезд. Они поехали на Кубань. В Севериновке Екатерина Тимофеевна стала болеть. Три аборта за шесть месяцев, разумеется, не прибавили ей здоровья. Попросилась на Псковщину, домой. Там и умерла перед самым началом войны. А война прикатила на Псковщину, отрезав пути на восток. В это лихое время Валентина повстречалась с хорошим парнем, школьным преподавателем немецкого языка. Они поженились, но жизнь не заладилась. Муж ушел в партизаны. Отряд окружили и всех перебили, в том числе и мужа Валентины. Никак она не могла понять, чье проклятье повисло над ней. За что ни возьмется - сразу примчится несчастье. Не могла она взять в толк, что таких обиженных судьбой в стране были миллионы.

Грустную историю выслушал Глеб. А капитану Рашковану все мало. Хочется знать жизнь Валентины до последнего дня. Протокол должен быть полным.

- А как вы в отряд власовский попали? - спросил он.

- Очень просто. После смерти мужа пошла работать в лагерь военнопленных. Помнила несколько немецких фраз. Человек двадцать русских были на службе ради кормежки. В один день приехал к нам представительный бравый офицер в окружении большой свиты. И стали они уговаривать нас перейти в освободительную армию. А потом нас посадили в автобус и увезли. Так я оказалась в дном из батальонов армии генерала Власова. Никого не убивала, хотя участвовала во многих боях. Даже в последнем рейде стреляла поверх голов, только ради того, чтобы солдаты не поднимались над бруствером. Если бы бросила пулемет, свои пристрелили бы. Капитан, пожалуйста, отметьте этот факт в протоколе.

Глеб и Рашкован переглянулись: слова - одно, а на деле совсем другое.

- Пока протокола не будет. Завтра подадут вагоны и мы поедем на родину. Дорога дальняя. Вот и займемся протоколами.

- Завтра? - удивилась Валентина. - Ну, что же, прощай Глеб. Кстати, нашел ты свою любимую Софью? Хоть поцеловал ее, разок переспал с ней? Неужели, ни разу? Где она?

- В Омске. Замужем.

- Смотрю на тебя с любовью. Какой ты красивый, как идет тебе летная форма. Могли стать парой всем на удивление. Опять же, не судьба. Заплакала.

- Провожу ее за ограду, - сказал Глеб.

- Есть часовой. Вызову его.

Капитан вышел из комнаты. Глеб успел вложить в руку Валентины несколько сотенных купюр.

- Прощай, милый балбес, - проговорила она, спрятав деньги. Шагнула навстречу конвоиру....

До отхода поезда на Пардубице оставались считанные минуты. Утром Глеба Сендерова срочно вызвали в штаб полка. Подумал, что решился вопрос об увольнении его из армии, но, увидев на крыльце капитана Рашкована, догадался о том, что произошло что-то необычное.

- Пойдем в мою машину, - предложил капитан.

Сели на заднее сиденье "Виллиса".

- Скажи мне правду, старший лейтенант, дал Валентине нож? Ну, не нож, а штык?

- Не было никакого оружия, клянусь. А что случилось?

- Сколько денег дал?

- Не знаю, Думаю, что была тысяча рублей.

- Да. Столько и нашли у нее под гимнастеркой. Не купила она этот штык.

- Могу я знать, что случилось?

- Можешь. Погибла твоя школьная подруга, понимаешь? Ночью перебралась через штакетник. Подошедшего часового пырнула штыком в живот и побежала. Еще несколько минут, и могла скрыться в привокзальных улицах. Он поразил ее с первого выстрела. Наповал. Поедем со мной. Начальство не возражает. Надо провести опознание, подписать документы.

В пути долго молчали. Рашкован старательно вел машину. Наконец Глеб не выдержал и спросил:

- Капитан, а что Валентине светило?

- Не спрашивай. Следователь мог набрать целый "букет": измена Родине, сотрудничество с оккупационными властями, и самое страшное - борьба против советской власти с оружием в руках. Каждая статья порознь - вышка. Но если бы следователь поверил ей, как мы, мог бы смягчить картину.

- Такого, вероятно, не будет. Кто станет оценивать такие нюансы!

- Наверно, ты прав. Ее судил бы военно-полевой трибунал. Он не милует. Приговор исполнен до того, как был вынесен. Может быть, это лучше для нее.

- Бежала не из райского сада, - вздохнул Глеб.

* * *

Прошли многие годы. Было у Глеба много приятельниц, но он так и не женился. Не уходила из памяти Валентина Жаркова, безвинная жертва тех темных времен. Ему удалось уехать на другой континент. Живет на берегу океана в маленьком домике. Одинок и часто гостит у него постоянная подруга по имени меланхолия. С тоской глядит он на далекие огоньки в океане. Куда они зовут? Быть может, в далекую Прагу, на могилу? Он даже не знает, где похоронена женщина, назвавшая его балбесом.


Содержание номера Архив Главная страница