Содержание номера Архив Главная страница


Александр ЛЕВИНТОВ (Монтерей, Калифорния)

О КРАПИВЕ

Кому Россия - березки, а мне - иван-чай да крапива. Идешь лесом-полем, места - песни пой, а кругом - безлюдье.

И на каждом шагу, за поворотом ли, у излучины ли, на выбеге из леса березового колка, - всюду густые заросли крапивы и иван-чая. Напоминания о земле обетованной людьми, невесть куда и как пропавшими, вымершими, съехавшими и свезенными в какую-нибудь удаленную сволочь и там сошедшими на нет.

Иван-чай - цветок памяти, высокий, нежный, налитый целебным соком. Он растет на пепелищах и брошенных местах, буйным цветом напоминая нам об ушедшей отсюда жизни. Иван-чай заваривают для снадобий и отваров - не болит более голова от нахлынувшего и вспомянутого, от несмахиваемой слезы.

Зеленая и мохнатая, надежно хранит подходы к пепелищу и разору кусучая крапива. Колкой стеной колышется она вкруг заповедного, заклятого судьбой места. Крапива - цветок совести. Ничего не исправишь и не попишешь. Сказано-сделано, и назад пути нет, а есть пронзительный крапивный ожог совести. Крапивой не лечат - правят, выправляют. Уж сколько бед и напастей пережили люди. И чего только не натерпелись в своей истории. И научились выживать и восставать из самых тяжелых испытаний и уронов.

Вот уж и есть нечего, и одеть нечего. И нет ничего, хоть шаром покати, и не предвидится.

И милосердная природа и история дали нам поддержку.

У многих народов иван-чай и особенно крапива - в хозяйственном ходу и заводе. Крапива - волокнистое растение, из стеблей которого мастерили самую необходимую одежду, простую, не очень прочную, до будущего поворота в добрую сторону. Из крапивы умудрялись делать даже лепешки, жидкие, скорее хлебово, чем едово. Но самое лучшее из крапивы - щи. Горячие и холодные, они пахнут свежим огурцом и, слегка забеленные, необычайно вкусны и полны тем, что на современном языке называется витаминами. Колкая трава милостиво дает жизненные силы людям - жертвам стихий и других людей.

Рецепт этих щей необычайно прост: вода, картошка, соль и, уже без огня, на пару - крапива под плотной крышкой. Можно туда потом положить резанное крутое яйцо, можно варить сo щавелем. Можно забеливать молоком или сметаной... Нам было не до того.

* * *

Мое первое детство прошло в Питере, потерявшем в те сороковые годы лицо и лежавшем черепом. Глазницы разбитых домов, трещины непролазных и непроезжих проспектов и улиц. Так выглядит сейчас Грозный. Таким застыл в руинах Шлиссельбург. Все свое детство я, как и прочие, провел между жизнью и смертью, в спазмах голода и сонного любопытства. На Новый, 1948-й, год соседская тетя Нина пригласила нас на елку. На чахлом деревце висели карамельные подушечки и кандиль-синап - прозрачное яблоко, в котором внутри видны косточки. И такими же прозрачными были тетя Нина и ее дочка. Они были белые-белые - как ростки. Эти две безумно красивые алебастровые статуэтки умерли весной 1948 года, в ожидании своего летчика, который никогда к ним не придет.

По весне мы, совсем еще щенки, становились на четвереньки на лезущую из земли траву и ели ее, называя эти стрелки луком. За зеленые коленки нам доставалось, но мы все равно шли на двор и ели эту траву, горькую от сока.

В такие-то дни и готовила нам бедная наша мама крапивные щи - и не было ничего вкуснее их.

Шли годы и жизни. Давно умерли мои родители, и много других хороших людей перемерло. Много народилось нового, до боли любимого и несносного.

Но каждую весну в каждом доме моих братьев и сестер готовят крапивные щи. Вкусные, полезные - нет спору, но главное - не дающие нам забыть пепелища и брошенное на коротком пути в небытие.

Когда поля освободятся от снегов
и ветры шалые с пустых небес повеют,
я тихо за город из зарослей домов
уйду и вдруг, на время, подобрею.

Когда еще - ни птиц, ни соловьев,
и только лед сошел в холодных струях,
я оторвусь от суеты и снов,
по перелескам солнечным кочуя.

Нарву крапивы, колкой и мохнатой,
она земною горечью полна,
и щи сварю, как матушка когда-то:
картошка, соль, крапива и вода.

Пусть детство ленинградское вернется,
рахит, цинга, бесплатный рыбий жир;
и боль в висках так трепетно сожмется,
и просветлеет под слезою мир.

И я в слезах тоски по мертвым милым
забудусь и запутаюсь, как в сеть;
и за оградою расчищенной могилы
крапива памяти все будет зеленеть.


Содержание номера Архив Главная страница