Содержание номера Архив Главная страница


Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

ВИЛЬКИНА ЛЮБОВЬ

Говорят, с годами в человеческой памяти особенно отчетливо начинают оживать картины прошлого. Это верно. Но не просто оживать. То к чему ты на заре своей жизни относился как в данности, на закате дней обретает завершенность, четкость. Все освещается опытом прожитого. То, что лежало на дне души, время от времени тихо всплывая на поверхность, вдруг начинает сверкать всеми красками, будто случилось только вчера. Когда высыхает горный ручей, камешки на дне его русла тускнеют под солнцем. Но вот проходит дождь и... будто кто насыпал в ручей новых камней. Омытые водой, они начинают играть по-новому.

Так и события далекого времени ждут своего часа, и ты наконец понимаешь: а-а, так вот что тогда случилось.

* * *

В нашей деревне Ивановке шла революция. Свирепствовала запоздалая, а скорее, нескончаемая продразверстка. Крестьянские сусеки выгребались подчистую. Отец с матерью все время хранили что-нибудь в подполье: то мешок муки, то кринку топленого масла. Выселяли кулаков. Главным кулаком оказался мой крестный, тихий, непьющий дядя Миша, за всю жизнь не обидевший и мухи. Страшно боялся своей жены, языкатой Зинаиды. Она родила своему кроткому мужу восемь ребятишек. Чтобы прокормить эту ораву, дяде Мише приходилось работать денно и нощно не покладая рук. И сумел он нажить аж две коровы. У многих и одной не было, а тут две. Ну как же - кулак. И сослали дядю Мишу с его многочисленным семейством на Соловки. Страшнее слова, чем Соловки, в наших краях тогда не было. А работающий мужик и там не пропал. Всех детей в люди вывел. Одна дочь стала известным ученым-почвоведом. Два сына не вернулись с войны.

Вторым кулаком был Василий Васильевич. Только так с почтением называли в деревни этого высокого, худощавого человека с седой головой. Он тоже спиртным не баловался, черных слов не употреблял - словом, был не такой, как все. Побывал в Первую мировую Василий Васильевич в австрийском плену. И привез из неведомой Австрии скрипку, играл на ней в свободные от трудов вечера. Мы, дети и взрослые, сбегались его послушать. Шуточное ли дело - не балалайка, не гармошка-двухрядка, а скрипка!

А еще научился Василий Васильевич в плену делать красивую мебель. Как я теперь понимаю, мастерил он дешевенькие венские стулья и диванчики. Но мы-то, кроме грубо сколоченных столов и табуреток, ничего не видели. И изделия мастера казались нам невиданной роскошью.

Погнали за все это человека из родного дома в неведомые края. А куда было гнать-то из нашего забытого Богом угла! Люди уже были наказаны тем, что тут родились и проходили свой жизненный путь. Восемь десятков верст от железной дороги. Кругом степь да мелкие леса западных уральских предгорий. Бедные русские, татарские, башкирские селения. Поистине глухомань. Только перед самой войной тут впервые увидели кино.

Но это уж потом, позже поняли, как скудно жили. А тогда ни о чем таком не думали. Вроде бы так и должно быть. Да нет, отзвук далеких городов как-то врывался в нашу глушь, будоражил, звал к себе. В конце концов, уже после войны, рванул народ из родимой Ивановки кто куда - одни на стройки, другие на заводы, третьи - на нефтяные скважины. Рванули, чтобы потом всю жизнь тосковать о своей бедной покинутой родине. На поверку вышло - беги хоть на край света, получай все материальные блага, а родина так и остается в тебе вечной саднящей болью.

Первым революционером и строителем новой жизни в нашей деревне был некий Иван Беляев. До самой смерти его так и звали - Ванька Коммунист. Верной его соратницей являлась супруга Маришка. Приходилась она ему двоюродной сестрой. Для моих верующих земляков это было настоящее грехопадение. Поп отказался их венчать. Да вскоре его бедолагу в тюрьму посадили, а религию объявили опиумом для народа. Так что женись на ком хошь.

В семье Беляевых было два сына. Старшего революционно настроенная пара назвала Вилом, сокращенное от Владимира Ильича Ленина. А поскольку почти у всех в деревне имелись прозвища, то Вилькино было - Ленин. Был он рыжее всех рыжих на белом свете. Таких огненных волос я и позже не видывала. Густые, нестриженые, пылающие вихри торчали на Вилькиной башке во все стороны. Лицо его было конопатым, прямо-таки пестрым, как будто на нем гречку давили. Коренастый, крепко сбитый, он унаследовал от папы с мамой революционный темперамент. Выражался он в том, что Ленин нещадно лупил деревенских ребятишек, кидался камнями в кошек и собак. С ним старались не связываться, коль за ним стояла такая семейка.

Ванька Коммунист метал громы и молнии на сельских сходках, толкая пламенные речи против провокаторов, саботажников и подкулачников. Ему вторила визгливым своим голосом Маришка, бабенка с острым носом и острыми маленькими глазками. На голове она носила красную косынку. Эта косынка часто мелькала по дворам. Маришка никогда не ходила обычным шагом, а все мелкой рысью и все высматривала, вынюхивала, как бы что от нее не укрылось. Отец мой, оказывается, был подкулачником. И вот как я об этом узнала. В деревне уже был колхоз. После долгих споров, после угроз Коммуниста отвели мужики своих лошадок в общую конюшню. И началась новая жизнь. Увы, никакого подъема и энтузиазма в ней не наблюдалось. Если раньше человек спозаранку в поле свое спешил, то теперь его надо было "выгонять" на работу. Бригадир дядя Афоня, впоследствии погибший в лагере как враг народа, потому что не убрал вовремя какое-то гороховое поле, бегал по деревне и колотил палкой в окна:

- Эй, Пелагея, ты что, не выспалась там?

- Тихон, пора лошадей запрягать...

Да еще и по второму разу приходилось ему кое-кому стучать. Свое ждать не могло, а колхозное - оно никуда не убежит. Вот уж воистину - насильно мил не будешь. Так и остался колхоз для ивановских крестьян немилым, пока все из него не разбежались и не почил он в бозе.

Жили без керосина, без мыла, без спичек, а порой и без хлеба. Раньше только при злой засухе голодали, а теперь уж постоянно сытыми не бывали. Лебеда, желуди - чего только не ели. Одежду шили из холста, который сами же ткали. Красили ее дубовой корой в грязно-коричневый цвет. Я с детства ненавижу все коричневое.

И вот решила Коммунистова жена Маришка совершить гуманный поступок для вконец обнищавшей деревни. Ну да, вначале надо все у народа отнять, всего лишить, а потом кидать ему по кусочку, чтобы понял - все делается ему на благо.

В домишке высланного "кулака", моего крестного дяди Миши, сделали школу на два класса, которую я потом и окончила. А в избе скрипача Василия Васильевича, где еще сохранилась сработанная им венская мебель, остроглазая Маришка решила открыть детский сад, куда собрала всех дошколят. Попала туда и я.

Рады мы все были радешеньки. Нас там кормили, а иной раз даже мясным обедом! Сама Маришка водила с нами хороводы, сопровождаемые воспитательными песнями типа "Смело, товарищи, в ногу". Надо же было перекраивать наше отсталое сознание!

Примерно через полмесяца моего пребывания в садике произошло немаловажное событие, взволновавшее всю деревню. Маришка съездила в район и привезла оттуда целый тюк ситца. Невзрачный такой, в мелкий серенький цветочек. Но ситец же! Я на всю жизнь запомнила тот простенький узор. За три дня сельская портниха Анфиса со своей горбатенькой сестрой сшили девочкам платья из того ситца, а мальчикам - рубашки. Шум, гам, радость безмерная. Каждый получил обновку. Не получила ее только... я. И осталась в латаном-перелатаном платьишке, перешитом мамой из старой рубашки моего старшего брата Коли.

Дети закружились в радостном хороводе, а я убежала, забилась в какой-то угол и начала безутешно плакать от горькой обиды. Вдруг чувствую: кто-то трогает меня за плечо. Гляжу, передо мной стоит рыжий Вилька-Ленин в новенькой рубашке и скалит зубы:

- А знаешь почему тебе платье не сшили? Ты дочь подкулачника. Сам слышал, как мамка говорила.

Меня будто кнутом хлестнули. Я сорвалась с места и - домой. Влетела в избу с громким ревом. Отец шил уздечку, что-то насвистывая.

- Оказывается, ты подкулачник! - заорала я с порога.

Уздечка так и выпала из отцовских рук.

- Кто тебе это сказал?

- Вилька, вот кто.

- Ах ты, выблядок проклятущий! Ах ты, ржавая сковородка! Уж я ему покажу!

Он схватил ременные вожжи. А папаня-то наш был горячего нраву. Мать прямо повисла на нем.

- Вася, опомнись! Христом Богом тебя прошу, не ходи, не марайся. Хошь, в ноги кинусь? Не связывайся ты с проклятущими коммунистами, упекут они тебя. На кого ты нас, сирот, кинешь?

Еле отговорила. Сел отец на лавку, вытер разгоряченное лицо подолом рубахи, налил в кружку квасу. А я спросила:

- Подкулачник - это когда кулаком по столу стучат, да?

Отец посмотрел на любимую дочку, нежданного своего последыша, потрепал ее по волосам.

- Да, кулаком. Я б им морды кулаком расквасил. Мала ты еще, когда-нибудь все поймешь. Не плачь, будет у тебя новое платье.

Мы с мамой удивленно переглянулись. Откуда бы платью-то появиться? А через неделю отец, взяв горшочек меда, отправился поутру в соседнюю деревню Артюхово, где находилась единственная на всю округу лавка, которую называли кооперацией. Пришел под вечер с таинственным видом, но с пустыми руками. Прошла пара дней, и он опять пошагал в Артюхово. Возвращается, достает из-за пазухи сверток, торжественно разворачивает его. Мы так и ахнули. Перед нашими глазами полыхнул немыслимой красоты ситчик. На нем и синее, и розовое, и зеленое. Что там серые Маришкины цветочки!

Мать не спала всю ночь, платье мне шила. На руках, иголкой. Утром меня встретила обновка. Ух ты, по подолу платья шел воланчик, рукава фонариком. Такое мне и не снилось. Отец придирчиво осмотрел мамино мастерство, удовлетворенно хмыкнул:

- Ну, теперь иди, покажись Маришке.

Гордо шагаю по деревенской улице, ног под собой не чуя. Вот одна тетка из ворот выглянула, другая. Третья при виде меня так и замерла у колодца. Похоже, меня даже и не узнают. Прихожу в свой садик. Меня окружают ребятишки. Девочки ахают, щупают хрустящую мою обновку. Уже изрядно потрепанная общественная их одежка рядом с моим чудо-платьем кажется совсем жалкой. Думаю, что тщеславие и хвастовство не заложены в моих генах. Но тогда меня так и распирало от гордости. Ведь это был реванш за нанесенное мне унижение!

Когда все разбрелись по двору, ко мне подошел Вилька да так и впился в меня своими желто-зелеными кошачьими глазами. Сказал:

- А ты красивая.

И кинул на меня какой-то особенный, как я теперь понимаю, прямо-таки мужской взгляд. Я под ним засмущалась и побежала прочь, подпрыгивая, а яркий волан так и кружился вокруг моих ног. И что-то дрогнуло, что-то запело в моей маленькой душе. И опять же, только теперь могу сказать, вглядываясь с высоты своего возраста в далекие дни детства, - в шестилетней девчонке просыпалось женское начало.

* * *

С тех самых пор Ленин поджидал меня во всех закоулках. Иногда показывал мне язык, корчил рожи, бросал камень или кусок засохшей земли, но так, лениво, явно не желая попасть в меня и сделать больно. Все знаки внимания были налицо.

Однажды мы с подружкой Марусей искали на берегу речки птичьи перышки. Настоящих кукол у нас, понятное дело, не было и в помине. Нам их шили из старых тряпок и набивали соломой. А мы сами потом украшали их чем придется. Любимым украшением были искрящиеся сизо-голубые перья диких голубок. Мы медленно бродили меж ивовых кустов в поисках сокровищ. А неподалеку мальчишки играли в лапту. Был среди них и Вилька. Он все поглядывал в нашу сторону. Потом подошел и тоже стал шарить глазами по земле. Что-то поднял, зажал в кулаке и вдруг сказал с отчаяньем в голосе:

- А хочешь, я сожру кусок глины? Ну скажи, хочешь?

Я в полнейшем равнодушии пожала плечами, а потом мне стало любопытно - небось брешет.

- А ну, разожми кулак.

Он разжал. На его ладошке и в самом деле лежал серовато-коричневый кусочек глины.

- Слабо тебе, Вилька, сожрать, - с сомнением сказала я.

- Не веришь? Ты мне не веришь? - закричал он, и в его голосе зазвенели слезы.

Вилька зажмурился, сунул глину себе в рот, закашлялся.

- Ой, да она сухая, зараза!

Я с презрением бросила:

- Я ж говорила, слабо тебе, хваста.

Маруся, с любопытством наблюдавшая всю эту сцену, с готовностью предложила:

- А если с водичкой, Виль? Я сейчас.

Она кинулась к речке и в свернутом кулечком лопухе принесла глоток воды. Но пока она шла, вся вода успела вылиться. Бедный Вилька прямо задыхался от кашля. А я, жестокая девчонка, злорадно закричала:

- Хваста, хваста ты!

Да мало того, еще и добавила:

- Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

И мы побежали. А Вилька, в отчаянии от того, что я никак не оценила его мужского поступка, схватил тяжелый ком сырой земли и швырнул в меня. Да не попал. Мы захохотали и припустились прочь. Вдруг, почуяв что-то неладное, я оглянулась. Вилька стоял к нам спиной, прислонившись к стволу старого тополя. Плечи его вздрагивали. Он плакал! Мы постояли и медленно побрели домой. Нам больше не было смешно.

Когда я пошла в первый класс, то оказалась с Вилькой за одной партой. Не знаю почему нас усадил вместе учитель Александр Демидович, большой друг моего отца. Вилька все время ерзал, вертелся, то и дело толкал меня в бок, резал перочинным ножиком парту.

Потом случилось непредвиденное. Как только мы научились писать, Вилька что-то нацарапал в своей тетрадке и тихонько подвинул ее ко мне. "Я тебя люблю" - было выведено большими неровными буквами. Я до сих пор вижу перед собой эти корявые, пляшущие буквы. Но тогда смысл их долго не доходил до меня. Я в полном недоумении смотрела в Вилькину тетрадку. А потом мне стало так страшно. Казалось, что земля вот-вот разверзнется подо мной и я полечу куда-то вниз. Я вскочила, чтобы убежать из класса, из деревни, из этого мира вообще.

- Что такое? - вскричал учитель, удивленный таким поведением своей лучшей ученицы. - Сядь на место. Что случилось?

Не помня себя от страха, я села за парту. Александр Демидович подошел ко мне и, конечно же, сразу увидел, что нацарапал новоиспеченный грамотей. Вилька рванулся было за тетрадкой да не успел. Учитель ловко выхватил ее, и брови его удивленно поползли вверх. Он прямо побледнел от неожиданности.

- Виля, это ты написал?

Вилька набычился, веснущатое его лицо залилось багровой краской.

- Ну, чё от меня надо? Ну, я написал. А вам-то чё? - бестолково зачёкал Ленин и опустил голову.

Бедный наш сельский Песталоцци, не шибко искушенный в премудростях педагогики, совсем растерялся, не знал что и сказать. Да и кто бы не растерялся в такой ситуации? Он не нашел ничего лучше, как в конце концов показать злосчастное послание самому Коммунисту и его жене. Маришка в тот же вечер прибежала к нам домой и начала орать прямо с порога:

- От подкулачников добра не жди! Ишь, тихоня, - это был камень в мой огород, - в семь лет парней с пути сбиваешь А что дальше будет?

Отец еле вытолкал ее из избы. И тут же приступил ко мне с допросом:

- Вы что там вытворяете, в школе-то? А Демидыч все время тебя хвалил, мол, стараешься, сидишь на уроках тихо. Мы ж хотим, чтоб ты в люди вышла, из деревни уехала, хорошую жизнь узнала.

- Господи, - причитала мать, - я про такое и не слыхивала. Виданное ли дело?..

Я от греха подальше забралась на печь, где всегда спала, свернулась калачиком, укрылась старым полушубком, чтоб ничего больше не видеть и не слышать.

А утром пришел учитель, о чем-то долго говорил с отцом и матерью. Отец усмехался в свои усы и внимательно так на меня поглядывал. Больше меня не распекали и ни о чем не расспрашивали. Видно, историю с любовным посланием решили предать забвению.

Нас с Вилькой рассадили по разным партам. Не помню, чтобы он более оказывал мне какие-то знаки внимания. Только однажды, проходя мимо, пренебрежительно бросил тоном искушенного дон-жуана:

- Эх ты, не поняла ничего. Маленькая еще. Ничего, подрастешь...

А был-то Вилька всего на год старше меня!

Мы подрастали. Мы выросли. Уже к концу войны призвали Вильку в армию. А вскоре пришла похоронка. Он погиб не то в Польше, не то в Чехословакии. Так закончился недолгий земной путь рыжего мальчишки Вильки, по прозванию Ленин, из семьи сельских коммунистов. Мальчишки, у которого в первом классе случилась первая, думаю и последняя, в его жизни любовь.

Отец его, еще до войны, как-то неожиданно для всех, отошел от дел, сославшись на нездоровье, возился в своем огороде, во дворе. Больше и голос его мало кто слышал. Что с ним стряслось - так никто и не узнал. То ли увидел тщету своих деяний - колхоз наш так и не встал на ноги, сколь ни старались, то ли еще какие разочарования поселились в его грешной душе. Слез от него пролито было много. А бумеранги, как известно, возвращаются. Он тихо умер уже после известия о гибели сына. Так же тихо его снесли на кладбище, густо заросшее колючим кустарником.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница