С. ВИГУЧИН

МОНЯ И МИЛА

Новелла жизни

Нашей "футбольной команде с Юрковки" удалось захватить целую садовую скамейку. Тесно усевшись на сидении, взгромоздившись на спинку, мы пытались найти ответ на вопрос, волновавший всех, собравшихся в скверике у райисполкома: зачем сюда вызвали? Если бы в военкомат - другое дело. А то исполком. Загонят в колхоз. И будем махать тяпками, война же тем временем закончится. А нас вон сколько - молодых, здоровых, боевых...

Действительно, в то теплое июльское утро перед исполкомом гудела, перекликалась огромная толпа молодых парней. За нашей скамейкой, просто на траве, расположилась отдельная компания. Ребята, не в пример нам, кряжистые, с обветренными лицами и большими натруженными руками. Они с любопытством и в то же время снисходительно поглядывали на наше непоседливое ершистое сборище. Это были парни из Пущи-Водицы и Горенки - киевских предместий, которые входили в Подольский (в то время он назывался Петровский) район.

- Глянь, одни носатые - аж рябить в очах, - услышал я за спиной глуховатый голос.

- Каких носатых? Где? - отозвался другой.

- Та жидив отых пархатых! Терпиты их не можу...

Я было уперся руками в скамейку, дабы, перемахнув через нее, врезать промеж глаз "нетерпимому", как толпа враз зашевелилась, пропуская в центр площади небольшую группу военных. Раздалась команда: "Становись!" Так что успел лишь еще раз глянуть в сторону пущанцев, чтобы запомнить того ненавистника "носатых" и потом отделать как следует.

Честно говоря, я с малых лет любил подраться, или, как у нас говорили, "постукаться". А уж если слышал слово "жид", удержу не было: лез в бой, невзирая на количество и возраст обидчиков.

А что "носатых" здесь было достаточно, в этом увалень с маленькими бесцветными глазами и носом-пуговкой на круглом лице, в какой-то нелепой вязаной безрукавке, - в этом он как раз не ошибся. Подол, древний ремесленный район Киева, был населен евреями во все времена. Потому-то перед исполкомом в основном собрались горбоносые и кудрявые, смуглолицые и темноглазые юнцы.

Вперед вышел "кадровик" с двумя кубарями на петлицах. Представился:

- Лейтенант Москалев. Отныне ваш комбат, командир Петровского комсомольского истребительного батальона в составе укрепрайона Киева. Сейчас разойтись по домам, поесть, взять с собой туалетные принадлежности, смену белья и что-нибудь теплое, еды на два дня и через три часа собраться здесь же для формирования и получения оружия.

Оружие! Это тебе не колхозные тяпки и лопаты. Так что на площадь я возвратился раньше назначенного времени и тут же отправился искать того "жидоненавистника". Хлопцы-пущанцы, как видно, все это время провели в скверике и успели обосноваться на "нашей" скамейке под развесистым каштаном.

- А где этот? - я жестами попробовал обрисовать морду и безрукавку.

- А-а-а, - догадался один паренек. - Пошел... Сказал, что нет такого закона, чтобы раньше времени забирать в армию. Хватит, мол, батько его воюет, а дома хозяйство...

Паренек помолчал и добавил:

- Так ведь все батьки воюют и у всех хозяйство... А зачем он тебе?

- Морду набить за "носатых".

- Та, - махнул рукой парнишка. - Он же дурной, как бубен. Его в Горенке так и кличут: "Микола-бубен".

- Иван, - вдруг протянул он руку.

- Моня, - ответил я, и мы поспешили туда, где началось построение.

Нас разбили на роты, взводы. Меня тут же назначили помощником взводного. Видно, за спортивный вид и озорной характер, хоть по возрасту я был едва ли ни моложе всех - 16 стукнуло месяц тому. Тут же получили "вооружение".

Я не напрасно взял это слово в кавычки. Потому что на весь взвод пришлось огромное малоподъемное ПТР - противотанковое ружье, одна трехлинейка времен Первой мировой войны и с десяток "пукалок" - малокалиберных винтовок, используемых обычно в ОСОАВИАХИМовских тирах. Так что при их жиденьких хлопках даже воробьи не вспархивали, лишь удивленно скашивали глаза. Правда, каждому достался настоящий - не древний многогранный, а новый, плоский - режущий штык.

Уже смеркалось, когда наш взводный с довольно красноречивой фамилией Хороба, что по-украински означает "болячка", выстроил свое войско. Этот туповатый мужик, совмещавший обязанности взводного и старшины роты, никак не мог одним духом преодолеть фамилию Айзенштадт. Лишь с третьей попытки, разбив ее на слоги и вставляя после каждого неизменное "твою мать" осилил ее. Но через пару человек опять запинка.

- Шлойма-Ицик Кушнэр! - напирая на "э", выдавил взводный.

Вперед выскочил невысокий паренек с густой шевелюрой и в очках с толстыми стеклами.

- Ты кто? - глядя сверху вниз, грозно произнес Хороба.

- Кушнер.

- Бачу, что Кушнэр, - по-своему повторил Хороба. - Зовут-то как?

- Шурик.

- А где ж те двое?

- Какие?

- Ну, Шло-ма та Ицик.

- Так это ж я.

- Тьху на тебе! - разозлился Хороба. - Так ты все же кто - Шурик, Шлома чи Ицик?

- Я Шлойма-Ицик Кушнер. Это имя двойное...

- И чего это у вас, евреев, все не так, как у людей: такому шибздику аж два имени. И пишете, говорят, не как все люди, а навыворот...

Уже было совсем темно, когда добрались мы до Голосеевского леса, и тут же повалились на землю. С рассветом взялись за кирки и лопаты. Предстояло рыть окопы, пулеметные гнезда для "максимов", которых пока что - увы - не было.

Бои в районе 4-го укрепрайона шли жаркие. И хоть мы были во втором и третьем эшелоне, когда нас в начале сентября ночью сняли с позиции и построили, из 600 человек осталось немногим более половины.

Отходили мы вдоль берега Днепра и в основном ночью. Днем даже проселочные дороги буквально утюжили вражеские пикировщики. Да и мотоциклисты со своими крупнокалиберными "эмгешками" все чаще проносились мимо наших укрытий.

Мы имели уже некоторое количество настоящих винтовок, парочку подобранных немецких "шмайссеров" с мизерным боезапасом. Я же нашел еще немецкую гранату - правда, без взрывателя. Но все же засунул ее поглубже за пояс - скорее для форса, нежели в качестве боевого оружия. Да и успел уже усвоить: на войне, как в хозяйстве: все может сгодиться.

Так оно и вышло. В одну из бесконечно долгих ночей, где-то на Днепропетровщине, небо вдруг прорезали осветительные ракеты, выхватывая из тьмы речную гладь, чернеющий невдалеке лес и нашу не слишком многочисленную группу.

- К лесу, бегом! - последовала отрывистая команда.

И мы под басовитый захлебывающийся лай длинноствольных пулеметов МГ, сиплое тарахтение автоматов-шмайссеров и уханье мин рывком бросились под спасительную тень деревьев. Только-только перед глазами начали проступать отдельные стволы деревьев да очертания кустов, как оттуда донесся лязг металла, крики, стоны. Впереди, в нескольких шагах от меня, шел рукопашный бой. Сколько раз я потом видел это в кино - ничего похожего на правду!

В жизни все было намного проще и страшнее. И я вслед за Юлией Друниной могу повторить: "Я только раз увидел рукопашный. Раз наяву и тысячу во сне..."

Нет, не киношные лихие красноармейцы картинно перебрасывали через головы гитлеровцев, орудуя штыками направо и налево, поливая их свинцом из автоматов. Это дебелые, хорошо подготовленные и вооруженные гитлеровцы припечатывали нас, тщедушных и необученных, к земле, одним ударом золленгенских штыков прокалывали насквозь. Мы же отчаянно отбивались прикладами, саперными лопатками, а то и просто котелками, стараясь не столько поразить врага, как увернуться, уползти, скрыться в кустарнике.

Вот и я из последних сил ныряю в кустарник и на четвереньках подгребаю ближе к лесу. Рядом двое катаются по земле. Кто-то хрипит, перемежая проклятия родимым матом. Кабы не этот отборный лексикон, уполз бы подальше. А тут в задушливом клекоте распознал голос пущаводицкого Ивана: немец исхитрился повалить дружка, придавить лицом к земле, вцепившись сзади в самое горло.

Выхватываю из-за пояса свою гранату без запала, которую ребята успели окрестить "макогоном", и со всего маху бью немца по затылку. То ли от боли, то ли от неожиданности он заваливается на бок, я рывком выдергиваю Ивана, и мы бросаемся вперед. Долго бежали лесом, плутали оврагами, пока не набрели на своих.

Иван чуть ли ни в десятый раз пересказывал, как я "выдернул его из лап смерти". Потом замолк. И вдруг выпалил:

- Кончится война. Выучусь я на агронома, женюсь на гарной дивчине и рожу себе сына. А назову его в твою честь, Монька...

- А как тебя по-справжнему звать - Матвей? - вдруг озадачено спросил Иван.

- Соломон...

Сдержанный дружный хохоток прошелестел по дну оврага.

- Соломон Иванович! Такого еще сроду не бывало...

- Слушай, Вань! Ты не потеряй тот ножичек, что от фрица достался. Бо если он будет Соломон, то ему кое-что подрезать придется, - подначивали хлопцы.

...Уже на Донеччине, у станции Ясиноватая, нашелся наш лейтенант Москалев и старшина Хороба. Первым делом накормили горячей кашей. А затем лейтенант каждого записал в свой кондуит. Теперь нас было менее сотни.

Здесь же, в Ясиноватой, остатки Петровского истребительного отряда рассовали вместе с другими новобранцами по теплушкам и повезли в противоположную от линии фронта сторону - в училища ускоренного типа.

* * *

В послевоенные годы мои однополчане обычно собирались 9 мая на квартире майора Митячкина, начальника инженерной службы бригады. А ребят из истребительного отряда как-то не встречал и, честно скажу, не разыскивал. Но вот в 1965 году, в канун 20-летия Победы, вызвали меня неожиданно в военкомат, где собралась небольшая группа бывших фронтовиков. И вот тут-то я не без труда, но все же узнал нескольких наших "петровцев", моих первых боевых побратимов.

- Ребята! Дорогие мои мальчики! - взволнованно произнес незнакомый полковник. И я вдруг понял: это же он, наш "кадровик с двумя кубарями" - лейтенант Москалев.

Это он, перерыв архивы, нашел списки Петровского истребительного батальона, разыскал тех, кто остался в живых, и представил к медали "За оборону Киева", которые сам же и вручал нам.

Из военкомата спустились мы к Днепру, облюбовав ресторанчик на речном вокзале. Как принято, выпили, закусили и пустились в воспоминания. Потому и не сразу заметили симпатичную стройную девушку, подошедшую к нашему сдвинутому столу.

- Батьку! Ну что ж ты... Сказал, через два часа ждать тебя у причала, а мы с мамой уже столько ждем. Вот-вот последняя "ракета" на Переяслав уйдет...

- Иду-иду, доню, - заторопился Иван. - Ну как вам, хлопцы, моя Мила? Старшенькая! Студентка! Вот скоро замуж отдавать буду.

- А сын где же? Ты ж сына обещал, - вспомнил кто-то. - Даже имя, помнится, ему приготовил, - и все выразительно глянули в мою сторону.

- С сыном не вышло. Три попытки было, и все девки. А Мила за старшую... - шутливо вздохнул Иван и, глянув на дочку, добавил. - А ну, доню, представься этим казакам по всей форме - як у паспорте...

- Соломия Ивановна Марченко, - четко произнесла девушка и вопросительно глянула на нас.

За столом, прижавшись друг к другу, молча сидели и любовно смотрели на нее полковник Москалев и 13 бывших бойцов - все, кто уцелел в страшной войне, кого удалось разыскать через двадцать нелегких лет. Девятеро из тринадцати были явно из племени "носатых"...