Содержание номера Архив Главная страница


Исаак ГУРВИЧ (Калифорния)

СКОЛЬКО ДЕТЕЙ БЫЛО У НАТАЛЬИ НИКОЛАЕВНЫ?

Неиссякающий интерес к жизни, к личности Пушкина закономерен, и нет ничего удивительного в том, что из года в год удлиняется ряд его жизнеописаний, умножаются версии узловых моментов его судьбы. Тревожит, однако, явное несоответствие количественных и качественных показателей. Сравнительно небольшое число научных, т.е. документально выверенных, внушительно обоснованных биографий окружено массивом любительского, беллетристического рукоделья, легко смешивающего факты и домыслы, произвольно использующего разношерстную информацию. Такие сочинения зачастую не лишены занимательности - и тем определеннее они сбивают с толку доверчивого читателя.

Свою лепту в пушкинистику решил внести Ефим Макаровский, посвятивший обширную статью ("Вестник" #2, 1998) роковой дуэли поэта и ее последствиям. В основном статья состоит из пересказа хорошо известных биографических сведений, но заключена в ней и претензия на некое открытие. Суть его такова: "большинство исследователей" считает, что Пушкин, "любя Наталью Николаевну и безмерно доверяя ей", вызвал на дуэль Дантеса, чтобы "прекратить его дерзкие домогания" и защитить свою "дворянскую честь"; между тем, любви к жене, как полагает Макаровский, "поэт никогда не испытывал, а если вышел на дуэль, то лишь потому, что боялся "людской молвы". Автор утверждает: "Он (Пушкин. - И.Г.) хотел, чтобы Дантес ухаживал за его женой и оказывал ей всяческие знаки внимания", "возможно, он бы и согласился на то, чтобы Наталья разделила ложе с Дантесом, но ежели было соблюдено полное инкогнито" (надо: "было бы", а "инкогнито" неполным не бывает, но стилем автора я заниматься не стану, скажу только, что языковых промахов в его статье предостаточно). Новость поистине сногсшибательная, и хотелось бы знать, из каких источников почерпнул автор свое предположение насчет "разделенного ложа", каким образом разгадал тайные желания Пушкина. В среде серьезных исследователей принято документировать ответственные выводы, ссылаться на мемуары, архивные материалы и т.п. Макаровский цитирует, притом обильно, только воспоминания Араповой, дочери Натальи Николаевны, но к дуэли они никакого отношения не имеют: никаких других обоснований его "убеждение" не содержит. Есть необходимость прояснить ситуацию.

Пушкин, по его собственным словам, выступил хранителем "своей чести и чести своей жены", иными словами - хранителем семейного очага. При такой позиции уступка соблазнителю абсолютно исключалась. Ни в одном документе нет ни малейшего намека на возможность сделки Пушкина с Дантесом. Напротив, именно намерение дать отпор обидчику, именно "жажда мести" руководили Пушкиным, именно защита чести - как синонима достоинства - привела его на дуэльную площадку. Что касается любви, то о ней речь не шла, так как отражение покушения на честное имя не зависит от отношений между мужем и женой, каковы бы ни были эти отношения, они остаются внутрисемейным делом, с проблемой "мести" не связанным.

Делая вывод: "никогда жену не любил", Макаровский на следующей странице поправляется: "Конечно, по-своему он ее любил". Как можно судить, "по-своему" означает: в пределах "увлечения и сладострастия". "Ведь любит же мусульманин своих пятерых жен" - так любил и Пушкин Наталью Николаевну. Якобы так.

Теперь обратимся к свидетельствам самого Пушкина - к его переписке. Думается, надежнее источника в этом случае не найти. Цитирую пушкинские письма разных лет: "Женка моя прелесть не по одной наружности" (1831, вскоре после свадьбы); "Душу твою люблю я еще более твоего лица" (1833); "Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив" (1834). Как видим, чувство Пушкина - нечто более высокое и значительное, чем похоть мусульманина-многоженца.

"Не любил свою жену" - первая часть "убеждения" Макаровского. Есть еще и вторая: "Всю свою сознательную жизнь он (Пушкин. - И.Г.) любил Екатерину Андреевну Карамзину", жену знаменитого историка Н.М.Карамзина. Задолго то того, как наш автор пришел к этой мысли, ее высказал Ю.Тынянов в статье "Безымянная любовь" (1939). Биографы-исследователи отдали должное одному из наиболее проницательных пушкинистов, но версию его не приняли из-за отсутствия веских ее доказательств. Тынянов опирался на анализ пушкинских стихотворений, где речь идет об "утаенной любви", но ее предмет нигде не назван (поэтому Екатерину Андреевну не раз замещали другими женщинами, чаще всего - Марией Раевской); в письмах же Пушкина искомые любовные признания отсутствуют.

Надо согласиться с А.Измайловым, коллегой Тынянова, констатировавшим: "Несомненным остается лишь то, что поэт, в молодости испытавший недолгое, но сильное и "благородное" увлечение Екатериной Андреевной, до конца своей жизни питал к ней совсем особое, более чем сыновнее, почтительное и нежное чувство" (Ю.Н.Тынянов. Пушкин и его современники. - М., 1969). Справедливость этого суждения поддерживается еще и тем обстоятельством, что Карамзина была почти на 20 лет старше Пушкина, и об этой возрастной разнице не позволяла ни себе, ни ему забывать. Так что и вторая часть "убеждения" Макаровского, по существу, не имеет под собой почвы. И уж совсем непозволительно из будто бы "неудачной (?) любви" извлекать заключение о моральной ущербности Пушкина, о присущем ему "комплексе неполноценности".

Макаровский нагромождает вымысел на вымысле, не утруждая себя осмыслением написанного. Читаем: "Ему стало мало завоевать женщину. Ему было необходимо, чтобы о его победах все знали. Он теперь частый посетитель театральных кулис". Как говорится, в огороде бузина, а в Киеве дядька. Разве посещение "театральных кулис" (куда, кстати, заглядывали молодые люди пушкинского круга - и не только они) свидетельствует о желании афишировать "победы"? Пушкин часто провоцировал дуэли, но, опять-таки, разве это признак "комплекса неполноценности"? Дуэлянты обычно демонстрировали удаль, храбрость, презрение к смерти, т.е. обратное тому, что порождают мучительные "комплексы".

И такое сообщение: "На его (Пушкина. - И.Г.) счету более ста дуэлей, из которых он неизменно выходил победителем". Откуда взялась эта цифра - "более ста"? И если всегда "выходил победителем", значит, "более ста" ек ранил или убил. Чистая фантастика. Барон Мюнхгаузен может локти кусать от зависти.

Но главную сенсацию Макаровский припас к финалу своего сочинения. Хорошо известно, что царь Николай I разнообразил свой досуг амурными похождениями; установлено, что он обратил свой благосклонный взор и на Наталью Николаевну. Большего мы не знаем, догадки типа "был роман" подтверждений себе не находят. Но это не остановило нашего автора. Упомянутая выше Александра Арапова, пятый ребенок Натальи Николаевны (четыре - от Пушкина), упоминает в своих мемуарах, что царь выступил в роли ее крестного отца, но дает повод думать и о кровном отцовстве. Для Макаровского этого повода достаточно, он создает историю тайного романа. Получается следующее: после смерти Пушкина Наталья на два года удалилась из столицы, потом вернулась, случайно встретилась с царем в магазине и по его настоятельной просьбе снова стала посещать балы и маскарады: тогда-то и возникла близость между вдовой и государем. Наталья забеременела, и чтобы прикрыть грех, ей стали срочно подыскивать мужа. Муж нашелся - 45-летний Петр Ланской, кадровый военный. За услугу царю Ланского повысили в звании и назначили командиром конногвардейского полка, размещавшегося в столице. Увы, история, рассказанная Макаровским, годится для сентиментальной повести, но не для достоверной биографии.

Ланской познакомился с Натальей в конце 1843 года, но не по воле царя, а благодаря ее брату Ивану: предложение он сделал спустя несколько месяцев. И был уже тогда генералом и командиром полка, так что повышения не требовалось. В награде за "прикрытие" он не нуждался. Женой Ланского Наталья стала 16 июля 1844 года, а дочь Александра, будущая Арапова, родилась 15 мая 1845 года. Расстояние между этими датами - 10 месяцев. Если признать, что Наталья венчалась, будучи беременной, то придется зафиксировать увеличение срока беременности, т.е. вступить в конфликт с законом природы. Макаровский так и поступает, а я не решаюсь. Во втором браке Пушкина-Ланская родила троих детей, и общепризнано, что все они - от Ланского. Пересматривать сложившиеся мнение нет никаких причин. Четвертого ребенка - от царя - не существовало. Главная сенсация Макаровского - такой же плод сочинительства, как и прочие его открытия.

Автор статьи, вослед многим своим предшественникам, внимательно регистрирует изъяны характера и поведения Пушкина. Слов нет: в обыденной жизни Пушкин не был - и не старался быть - образцом добродетели. Он жил столько же страстями, влечениями, прихотями, сколько рассудком и волей; вне своего творчества он мало чем отличался от своих друзей и знакомых - от тех, с кем вместе садился за карточный стол или предавался светским забавам. Макаровский глубокомысленно заявляет: "Как поэт Пушкин заслуживает вечной памяти и любви, но как человек - это вопрос сложный". Однако личность Пушкина, сама по себе, и не притязает на "вечную память"; мы обращаемся мыслью к Пушкину-человеку именно потому, что в нашем сознании укореняется Пушкин - великий поэт. Мы ищем соотношение между жизнью и творчеством, между судьбой и искусством, и только при таком подходе описание "странного характера" имеет оправдание и смысл. Своим будущим судьям-моралистам Пушкин загодя ответил стихами: "Пока не требует поэта/ К священной жертве Аполлон / В заботах суетного света / Он малодушно погружен", "И меж детей ничтожных мира / Быть может, всех ничтожней он". Не побоялся сказать: "всех ничтожней он". Но моралистов не переделаешь, они продолжают твердить о "ничтожестве", забывая о "священной жертве", и Александр Сергеевич в их изображении становится похож на любого Ивана Ивановича, имеющего репутацию женолюба и гуляки. Одна надежда - на распространение подлинного знания, неизбежно вытесняющего мифотворчество.


Содержание номера Архив Главная страница