Содержание номера Архив Главная страница


Михаил ЛЕМХИН (Сан-Франциско)

ОПЯТЬ ЭТОТ ТАРАНТИНО

Три года назад "Бульварное чтиво" Квентина Тарантино, собрав все, что можно было собрать в кинотеатрах, заняло почетное место в постмодернистском пантеоне, а сам Тарантино, превратившись в одного из идолов поп-культуры, обзавелся сонмом поклонников и подражателей.

Поклонники Квентина Тарантино ждали нового фильма своего кумира - предвкушая ловкие шутки и забавные убийства под необременительный для них ритм громкой музыки, кинодельцы - рассчитывая на хороший бизнес, газетные рецензенты - полагая, что на Тарантино редактор выделит им большой кусок газетной полосы.

Новый фильм называется "Джеки Браун". Задолго до его выхода прокатчики закупили дорогое телевизионное время и гоняли рекламный ролик по всем каналам подряд с частотой плохих новостей. Однако на тест-просмотре я понял, что студия "Мирамакс" вряд ли рассчитывает на доллары тех, кому больше тридцати, - кроме горстки знакомых журналистов я увидел в зале сплошную молодежь лет, я бы сказал, от 17 до 23. И, кстати, в основном белую молодежь; хотя героиня фильма чернокожая стюардесса и сюжет построен вокруг ее отношений с черным же торговцем оружием. Но, видимо, на деньги чернокожей части населения "Мирамакс" не очень-то рассчитывает.

Осталась ли аудитория довольна?

Я не знаю.

Зал хохотал, когда герой, торговец оружием, пристрелил сидящего в багажнике автомобиля своего же подручного; зал хохотал, когда белый урка пристрелил белую шлюшку; зал хохотал, когда этого урку пристреливал тот первый тип, торговец оружием. Иначе сказать - зал реагировал в нужных местах. Но, по-моему, энтузиазма в этой реакции было мало - так сказать, механический ответ на привычную щекотку. Вряд ли молодежь словила на этом фильме кайф.

Стоит ли говорить, что не словил кайфа и я.

Стюардесса Джеки Браун перевозит из Мексики в Штаты криминальные деньги, принадлежащие мелкому торговцу оружием Орделлю Робби, и когда - по наводке одного из глупых подручных Орделя - ее хватают в аэропорту, она ухитряется обвести вокруг пальца сыщиков, избежать пули Орделля, свиснуть принадлежащие ему полмиллиона и даже подстроить все так, чтобы и сам этот Орделль был отправлен в лучший мир. А по пути к счастливому финалу в лучший мир отправляются и прочие члены шайки Орделля, так что Джеки Браун оказывается по этой логике абсолютно законным владельцем добычи.

Кроме бандитов и полицейских в историю оказывается вовлечен еще один человек, живущий и ведущий свой бизнес на окраине этого мира, - Макс Чери, 56 лет, который заполняет бумаги, ссужает деньги на выплату залога, занят абсолютно легальным бизнесом на границе между обществом и криминальным миром. Попав под обаяние Джеки Браун, Макс помогает ей вывернуться из этой истории и в конце концов присвоить уворованные полмиллиона. Однако следующий шаг он сделать не готов, и в ответ на поцелуй и предложение уехать вдвоем в Испанию отвечает отказом. Отказывается он и от доли, предпочитая двумстам пятидесяти тысячам десять процентов от суммы, то есть свой стандартный гонорар.

Наверное, даже в пересказе - а на экране, несомненно, - лента эта производит странное впечатление. Второй план, декорация, выгородка, на фоне которой разворачивается сюжет, совершенно тарантиновская, словно позаимствованная из "Бульварного чтива" (машинальные убийства, машинальные совокупления, машинальное существование), но перед этой декорацией, по этой сцене разгуливают персонажи из другого мира - Макс и Джеки.

* * *

Тарантино сам всегда подчеркивает, что знает свою родословную. Его культурный багаж - это именно бульварное чтиво: расхожая криминальная беллетристика, газеты-таблоиды, телевидение (в первую очередь телереклама) и, главное, третьесортное кино.

Журналистка Руфь Штейн приводит такие слова Тарантино: "Я был одним из тех мальчишек, кто смотрел фильмы с насилием и торчал от них. И, может быть, в результате этого я кому-то треснул по заднице сильнее или на школьном дворе я изображал из себя Брюса Ли, но я никогда никого не застрелил. Есть разница между кино и настоящей жизнью".

Любопытно, однако, что есть существенная разница между теми фильмами и лентами самого Квентина Тарантино. Фильмы, которые имеет в виду Тарантино - так называемые "фильмы группы Би", - апеллируя к самым элементарным чувствам зрителя, ни на что, по существу, не претендовали, кроме как развлечь аудиторию. Они могли быть глупыми, драматически примитивными, собранными будто из детского кииноконструктора, в них могла литься кровь ручьями, они могли смаковать какое-нибудь чудовищное, без всякой психологической мотивировки, преступление, но при этом чисто формально они оставались в рамках традиционной морали. Я хочу сказать, что в виде ли сюжетного довеска, в форме ли однозначно расставленных акцентов, в образе ли честного полицейского, раскаявшегося бандита, его воспоминаний о чистом детстве или в лице его старенькой бабушки - появлялся указательный палец: это хорошо, а это плохо.

Подразумевалось, что существует объективный моральный компас, и любое событие на экране оценивается по стрелке этого компаса.

Разумеется, одновременно находилось в массовом обращении и множество произведений кино, литературы и музыки, где этот моральный компас был частью самой художественной ткани. Но продукция, на которой сформировался Тарантино, как правило, никакой вообще художественной ткани не имела, это была имитация, эрзац. Однако созданная людьми, которым еще в детстве объясняли "что такое хорошо и что такое плохо" и адресованная обществу, тогда еще полагавшему моральные ориентиры несомненными, продукция эта окружала себя подпорками традиционной морали.

Тарантино отбросил искусственные подпорки - нынешнее общество их не требовало, а самому Тарантино все эти категории ничего не говорили - и оставил своих персонажей самоопределяться в естественной для них среде. И, будучи порождением релятивистской эпохи, он декларативно с искренним недоумением отказался от какой-либо оценки своих персонажей, определив себе роль наблюдателя.

Может быть, чуть ироничного наблюдателя.

Тем более, объясняют нам, это пародия. Квентин Тарантино просто пародирует те старые криминальные остросюжетные фильмы. "Бульварное чтиво", объяснят поклонники Тарантино, - пародия.

Но если мы взглянем на этот несерьезный предмет серьезно, нам придется вспомнить, что "суть пародии в механизации определенного приема; эта механизация ощутима, конечно, только в том случае, если известен прием, который механизируется; таким образом пародия осуществляет двойную задачу: 1) механизацию определенного приема, 2) организацию нового материала, причем этим новым материалом и будет механизированный старый прием".

То есть, с одной стороны, Тарантино выработал некий пародийный язык из наиболее характерных приемов той старой кинопродукции, с другой стороны, этот язык и становится его собственный языком.

"Пародия существует постольку, - я опять цитирую классическую работу Юрия Тынянова, - поскольку сквозь произведение просвечивается второй план, пародируемый /.../. Если второй план расплывается до общего понятия "стиль", пародия делается одним из элементов диалектической смены школ..."

Сказано словно специально для нас. Поскольку Тарантино пародирует не какой-то конкретный фильм, а стиль - значит, мы уже имеем дело не с отталкиванием, а с утверждением: это и есть его материал и его язык. И, значит, рассуждая о мире, созданном режиссером, мы вправе считать этот мир миром Тарантино.

Поклонники - борцы с навязшей в зубах моралью - изобрели множество терминов, призванных своей наукообразностью, проще говоря, одним своим звучанием, подвести философскую базу под продукцию Тарантино и других режиссеров, работающих в сходном ключе (например, братьев Коэнов, авторов "Фарго").

Если позволите, я бы тоже хотел предложить термин. Мне представляется, что когда Тарантино, братья Коэны или, скажем, Ник Кассаветис посшибали моральные подпорки, наставленные их предшественниками вокруг определенных сюжетов, персонажи этих сюжетов вдруг потеряли способность к прямостоянию, то есть буквально оказались на четвереньках; впрочем, у некоторых, кажется, даже появилось по шесть или восемь лапок. Я хочу сказать, что я бы назвал этот стиль энтомологическим.

Людишки, копошащиеся на экране, в квартирах своих, машинах, номерах гостиниц, на улице, на заснеженном шоссе, в закусочной, у телевизора, нюхающие, колющиеся, стреляющие, трахающиеся, живые или мертвые - это насекомые.

И это не люди-насекомые из романа Пелевина, рассуждающие о божественном огне, "что просиял над целым мирозданьем". Это - насекомые-насекомые.

"Какая мораль? - говорит режиссер. - Какая оценка? Осуждение? Сострадание? Вот я наблюдаю их, я фиксирую их метаморфозы. Я вижу, и я говорю правду, потому что я вне идеологии. Я объективен, как энтомолог".

* * *

Вспомните "Бульварное чтиво", вспомните "Фарго", вспомните ракурсы, которые выбирает камера, вспомните ритм этих лент, вспомните поведение героев (правильнее сказать движение персонажей), элементарность их реакций на внешние раздражители.

Вы видите их - под лупой объектива.

* * *

Я не слишком высоко ставлю ту мастеровитость, с которой приготовлено "Бульварное чтиво", но, однако, не могу не отметить эстетическую последовательность этой ленты.

Именно отсутствие эстетической последовательности - главная проблема "Джеки Браун".

Соорудив декорацию по уже известному нам учебнику и населив ее знакомыми нам существами без признаков высшей нервной деятельности, он пригласил на роли Джеки Браун и Макса Чери - Пам Гриен и Роберта Форстера, актеров, сыгравших десятки ролей в любимых Тарантино фильмах "группы Би".

И актеры, чего и следовало ожидать, сыграли ему те самые свои роли, которые в былые времена они переносили из картины в картину. Проблема, однако в том, что то были другие картины и то было другое кино. Мы не искусство здесь обсуждаем, но даже в фильмах "группы Би" герои обладали свободой воли и, совершая поступок (и дурной, и хороший), понимали, что им самим придется теперь жить с результатами, с последствиями этого поступка. В былые времена им случалось играть и лучшие, и худшие роли, произносить острый и ловкий или неуклюжий и блеклый текст, но они обретались тогда в мире прямостоящих, двуногих и играли существ из категории "гомо сапиенс". А Тарантино поместил их в мир, населенный существами иного вида, точно не "сапиенс", но, вероятнее всего, и не "гомо".

По существу, и те, и другие персонажи - всего лишь клише, штамповка, детали из детского конструктора. Но взял их режиссер из разных конструкторов, купленных в разные эпохи.

Из этих разных деталей нельзя ничего сложить - и новый фильм Тарантино ни во что не сложился. Для поклонников энтомологического кино, это - шаг назад, а для тех, кто по старинке вглядывается в человеческие лица, ловя на них отражение божественного огня, - это обычное второсортное кино.


Содержание номера Архив Главная страница