Содержание номера Архив Главная страница


Владимир НУЗОВ (наш корр. в Москве)

Интервью с Юрием Любимовым

"Слова у нас, до важного самого, в привычку входят, ветшают, как платья". Мой собеседник ни в каких обветшалых эпитетах не нуждается.

Он - Юрий Петрович Любимов, основатель Театра на Таганке.

- Юрий Петрович, мы беседуем с вами в кабинете, на стенах которого оставили автографы выдающиеся политические деятели, артисты, ученые. Отсюда законный вопрос: вы пишете книгу воспоминаний?

- Уже написал. Бог даст, выйдет через несколько месяцев. Называться она будет "Записки старого трепача".

- Не слишком ли легкомысленное название?

- А мне не хочется, чтоб было очень уж "сурьезно", я ведь бывший артист все же. Самое страшное, когда человек теряет чувство юмора, становится, как я выражаюсь, холодильником с гвоздями. Книжка будет мозаичной, но, надеюсь, не скучной.

- "Таганка" началась с "Доброго человека из Сезуана" Брехта. Известно, что у вас были неприятности и с этим, "стартовым", спектаклем?..

- Его запрещали еще в школе-студии, где я поставил его со студентами своего курса. Начальство школы считало, что постановка формальна, что русской театральной школе она чужда. Не знаю уж почему, - может из-за острого текста, особенно зонгов? "Шагают бараны в ряд. Бьют барабаны. Кожу для них дают сами бараны".

Публика кричала: "Повторить, повторить!"

Ректор школы перепугался: "Смотрите, что вы наделали!"

Боялся, что школу закроют, его снимут - у страха глаза велики. Спектакль потом разрешили, потому что отзывы были хорошие. Меня сперва назначили в Театр Ленинского комсомола, а Эфроса - на Таганку, а потом произвели "рокировку" - решили загнать меня подальше - на Таганку.

- С Анатолием Васильевичем Эфросом судьба сводила вас потом не однажды.

- Он был замечательным режиссером - со своим вкусом, стилем, взглядами, со своей эстетикой. Он был надломлен властями. Они мало изменились: лица - те же, условия игры другие, другие ставки, сроки, а лица - те же.

- Театр открылся в 64-ом году. Когда с тех пор вам жилось спокойней всего?

- Когда мне удавалось сделать что-то приличное на сцене и на телевидении, то мне казалось: неплохие времена. Мы привыкли мыслить глобально - народами, эпохами. Я люблю говорить от своего имени и все рассматривать с точки зрения персоны. Для каждой персоны идут свои времена.

- Ваши отношения с нынешней властью.

- Сложный вопрос. Хорошо, что Юрий Михайлович Лужков помогает многим театрам, в том числе и нашему, хотя - меньше, чем другим. Театру был нанесен смертельный удар в спину, и он, в общем, закрылся. Но никто этого не заметил - такая эпоха. Хотя у этого театра были сотни тысяч, если не миллионы горячих поклонников. А оказалось, когда беда наступила, что никого нет. И поэтому нужно подходить к театру сейчас по-другому: выздоровеет он, окрепнет после этого ранения, - хорошо. Мне кажется, он выздоравливает, в театр ходят, приходит другое поколение. А на 60-летие Владимира Высоцкого пришли те прекрасные люди, которые поддерживали всей душой этот театр. Их было много, они рассеялись по всему миру, а новое поколение другое, совсем другое.

- Чем все-таки это поколение отличается от того?

- Малое знание театра, малое знание традиций этого искусства, пробелы в знаниях - как будто черные дыры во Вселенной. Есть такие, которые никогда не слышали о Пушкине... Очень разные молодые люди. Одни выбегают выпить стопку или того похуже или прижать девку где-то, а потом опять сесть смотреть и слушать, что там Федор Михалыч говорит (речь идет о последней постановке Ю.П.Любимова "Скотопригоньевск" - по "Братьям Карамазовым". - В.Н.), господин Мольер или доктор Живаго. Но они все-таки приходят, даже на "Медею" - с хорами, написанными Иосифом Бродским.

- Почему же та публика, которая пришла сейчас на Высоцкого, ваши поклонники в те далекие годы, почему она вас, как вы сами сказали, предала?

- Слова "предала" я не говорил. Я думаю, трудные времена для всех, кроме анекдотичных "новых русских". Да и "новые русские" разные - есть те, кто подумывают о меценатстве, а не занимаются своими подачками, иногда очень безвкусными и бестактными. Они еще не умеют разбираться - их надо образовывать в смысле искусства и культуры; они - нувориши. А поколение мое, которое любило и поддерживало театр, - оно очень трудно выживает, тяжело приспосабливается к жизни.

- Можно предположить, что ваши разногласия с советской властью были, скорее, эстетическими, чем политическими?

- В какой-то мере - да. Им, конечно, репертуар не нравился. Они все-таки закрыли "Высоцкого", "Бориса Годунова". Так же закрывали "Голого короля". Тоталитаристов всех времен и народов, как говорил товарищ Сталин, раздражает что-то им чужое и непонятное. Так же сожгли бедного монаха, который восьмиголосие придумал, и люди выбежали из храма - все эти банальные примеры вы и без меня знаете. Есть отторжение: если я не понимаю, я отторгаю. Это - чужое, я хочу отстранения от этого чужого. Я не принимаю формы, потому что это - плохо. А оказалось: не это плохо, а я не понял. А люди у нас самонадеянны и агрессивны. Я думаю, что на молодом рыночном поколении отразилось все тяжелое, скверное, то вымывание мозгов, которое происходило с нами. Мы - люди, зараженные этой странной системой. Она удивительно нивелирует всех. Вы посмотрите: соцлагерь, как из него выходят? Страны выходят из него с той же железной последовательностью, с какой их эта система поработила. Нам выйти из этого рабства трудней всех, потому что мы находились под игом столетия. 300 лет татарского ига, 30 лет Иосифа Прекрасного.

- Губенко сказал, что недавно в Италии, для того чтобы решить какую-то проблему, вы обращались к коммунистам. Это так?

- Я не хочу полемизировать с этим господином. Как-то по телевидению он вопрошал: "Неужели мы отдадим русский театр этому израильтянину?" Поэтому с ним - никаких полемик. В этом театре бывали и Энрико Берлингуэр, и Луиджи Лорно, и Клаудио Асбадо. Да, там коммунисты, но для меня эта компания была более приятной, чем советское Политбюро. Это были более образованные и более грамотные люди. Они просто меня понимали и приглашали работать. Приглашали не из симпатии, а из-за моего умения работать.

- Что в вашей работе там коренным образом отличалось от работы здесь?

- Сроки. Я должен был ставить оперу в 5-6 недель, драму - в 7-8 недель. И выжил я только благодаря тому, что умел работать на их уровне. И когда меня бесчисленные репортеры там спрашивали, как я работаю по сравнению с тем, как я работал в Союзе, я отвечал, что работаю совершенно так же.

- Вы ориентируетесь, стало быть, на интуицию, а не на рынок?

- Я считаю, что в наш век надо приложить все усилия, чтобы делать вещи сердечные, то есть идущие от твоего сердца, от желания сказать то, что для тебя чрезвычайно важно. Великие режиссеры, такие, как Мейерхольд, говорили: "Делай каждый спектакль, как последний". Конечно, красота мир не спасет, но все равно по всякой науке - от древности до наших дней - считается, что избавляться от стрессов можно при помощи катарсиса, очищения. Иногда театр и дает такое очищение, которое способствует вашему здоровью. Наше огромное стадо гонят теперь в сторону капитализма, и он такой же безумный, как был коммунизм. Вот от этого безумия театр и должен хоть как-то удерживать, успокаивать.

- Чем вы сейчас заняты?

- Мое желание - сделать для Александра Исаевича Солженицына, когда ему грохнет 80, "В круге первом". Дальше хочу сделать с композитором Мартыновым, с которым я подружился, "Апокалипсис" - Откровения Иоанна. Мне нравится прежде всего музыка, и этот господин мне приятен. И я хочу остаток лет - не знаю уж сколько мне будет отпущено Богом - просуществовать в хорошей компании.

- А вы не боитесь, Юрий Петрович, что после постановки "Откровений" у вас могут возникнуть проблемы с церковью?

- Я надеюсь, не начнутся. Композитор Мартынов - человек церковно образованный, пишет книги о духовном песнопении, знает свое дело.

- Ощущаете ли вы себя в какой-то мере советским человеком?

- Наверное, в какой-то степени. Но я 6 лет работал зарубежом, лишенный советского гражданства, то есть какое-то время я считал, что так и буду жить там до конца своих дней. Какой же тут советский человек? Я ту систему знаю лучше, чем многие, которые здесь живут. Я более освобожден от советчины, но, конечно, во мне много есть советского. К сожалению.

- Вы, как раньше принято было говорить, "безродный космополит": "прописаны" в Иерусалиме, работаете в Москве, жена - венгерка, сын учится в Кембридже. Где все же ваш дом?

- Во-первых, я в космополитизме не вижу ничего плохого. Во-вторых, считаю Иерусалим святым городом - там все религии сошлись, поэтому и по Библии у него сложная судьба. А работаю в Москве, потому что здесь театр, который я построил.

- С годами вы стали большим консерватором?

- В искусстве, я надеюсь, нет, а во взглядах - да. Государство должно более мудро относиться к вещам, которые невосстановимы, к профессиям врача, учителя, ученым, людям искусства. У нас убогий прожиточный минимум. Я стараюсь этот минимум своим актерам повышать: организую гастроли, вынужден искать спонсоров. И действительно, нам помогают. По "Братьям Карамазовым" помог банк "Славянский". Один из банкиров, господин Фельдман, оказался поклонником театра и дал деньги.

- Сегодня театр может существовать без дотации?

- У нас - нет.

- Перед отъездом "туда" у вас закрыли два спектакля: "Борис Годунов" и "Владимир Высоцкий". Высоцкий был persona non grata. А чем провинился Борис Годунов?

- Они увидели подтекст, эзопов язык. Я руками разводил от того, что приходило в их больные головы. Когда умер Брежнев и пришел Андропов, им показалось, что он и есть Самозванец. На это я мог ответить только: а что, Ярузельский послал армию на Москву? И ее возглавил Андропов? Но спектакль все равно закрыли. Оказалось, черная куртка Самозванца напомнила им бушлат, а Андропов служил когда-то матросом. Больные головы. Я любил этот спектакль. Эта пьеса Пушкина почему-то считалась несценичной: гениальная пьеса для чтения. Все делали реверансы Пушкину, но публика на спектакли (в других театрах) ходила плохо. А у нас он идет до сих пор, мы объездили с ним полмира. Была найдена форма. Нынешнее поколение, кстати, пьесу воспринимает острей, ибо оно ее не читало.

- Вы со многими вождями были в конфронтации?

- С Хрущевым я не успел пересечься, потому что его сняли. Но мне кто-то сказал: "Что это у вас: пр'инять, пр'инять? Вы что, намекаете, что Никита Сергеевич неправильно говорит?" Я - им: "Пусть говорит правильно!"

- Я помню, по радио "Свобода" вы здорово копировали Леонида Ильича.

- Он меня два раза восстанавливал на работе. Наверное, он любил театр, а, скорее всего, помощники попадались хорошие: положили на стол письмо, подчеркнули места, которое надо прочесть. Хвалили ему спектакль "А зори здесь тихие". Он даже хотел с Никсоном приехать - посмотреть "Зори" или "Гамлета". Поставили в моем кабинете мебель финскую, туалет сделали... Спасибо Леониду Ильичу.

- Ну а с Демичевым, Нилычем, не контактируете?

- Боже сохрани! Даже кто-то что-то пытался ему сейчас говорить обо мне, он отказался слушать, не хочет. Екатерина Алексеевна была мягче, могла позвонить, сказать: "Забирайте вы этого еврея и уезжайте!" Речь шла о Якобсоне, о моей с ним постановке в Ла Скала.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница