Содержание номера Архив Главная страница


Юрий БЕРДАН (Нью-Йорк)

ЭТОТ ДУРАЦКИЙ БУКЕТ ГВОЗДИК...

Гриша Мухоротов сидел на кровати, в спальне своего лонг-айлендского дома, в глубокой задумчивости. Как стянул одну штанину джинсов и один носок, так и застыл, предавшись горестным раздумьям...

Рядом, на соседней кровати, посапывала жена; давно уже спала в своей комнате, в обнимку с метровой куклой, восьмилетняя дочь. В доме было тихо и темно, только едва слышно урчала водопроводная труба да равнодушно мерцали мертвенно-синим цветом электронные часы на мраморном туалетном столике. А над Лонг-Айлендом нависла мрачная туча, и за окнами было непроницаемо и тревожно.

"Ух, как грохнет сейчас!" - вздрогнув от порыва сильного ветра, ударившего в шиферную облицовку второго этажа, подумал Гриша, и, в ожидании оглушительного грохота, каким обычно сопровождаются здешние грозы, втянул голову в плечи. Однако ветер стих, снова наступила гнетущая тишина, и Гриша, вздохнув, снял второй носок.

Эта жутковатая субботняя ночь была вполне подходящим завершением всей, можно сказать, несуразной недели. Такого паршивого настроения у Гриши не было уже давно, пожалуй, никогда за все десять лет его жизни в Америке.

В общем-то, ничего страшного или из ряда вон выходящего не произошло. Так, все по мелочам. Кому не знакомо: тут не получилось, там сорвалось, что-то выскочило не к месту и не вовремя... Вроде никто не умер, ничего не сгорело, жить можно. Но жить день-другой тошно...

Нечто подобное происходило с Гришей Мухоротовым сегодня. Ну, во-первых вчера угнали новенькую мазду, не прошедшую и пяти тысяч миль, мирно ожидавшую хозяина у супермаркета, пока тот делал кой-какие покупки. Гриша чуть не потерял сознание, когда вышел на улицу с полными пластиковыми пакетами в руках и не увидел свою белую юную красавицу на том месте, где оставил ее каких-нибудь пятнадцать минут назад.

Ну вот, уже и сюда добрались! А ведь такой благополучный район и такие вокруг приятные, в основном светлые, в смысле оттенков кожи, лица.

Ну ладно, обидно, больно, но не смертельно, - для этого и придумали страхование. Дальше... Какую-то трубу прорвало - подвал заливает. С утра надо будет вызвать ремонтников. От силы на час-полтора работы, а сдерут не меньше пяти сотен, это уж как пить дать. Вдобавок телевизор сдох. Вот вам и хваленый на все лады панасоник! - и пяти лет не продержался. Может, там какая-нибудь проволочка оторвалась, но сотню, Гриша, готовь...

Да что там работа, машина, труба, телевизор!.. Разве в них дело? Мелочи в масштабе жизни. Завтра-послезавтра заменит, купит, отремонтирует - забудет. А вот что сама его жизнь? Как он, Гриша Мухоротов, жил все эти десять лет? Кто он и что он сейчас, в текущий, так сказать, момент?

Считается - менеджер фирмы. Ты ж понимаешь: ме-нед-жер! А вся фирма-то - склад подержанной аппаратуры, пять рыл под командой. Как глянешь на эту публику - цветного телевизора не надо. Очень интеллектуальная работа: оттуда возьми, туда отнеси, здесь положи... Разгрузи-распакуй, погрузи-упакуй...

А с кем приходится общаться? Кто друзья-приятели? Один держит бензоколонку, у другого - ликерно-водочный бизнес, третий на такси крутится. Нет, ничего против них Гриша не имеет: ребята ничего, - но уровень, уровень... В смысле культурного содержания... Посидели-поели, выпили-потрепались: куда сколько выгодней вложить, как идут бензино-водочные и пассажирско-складские дела, где что подешевле взять и подороже сбагрить, и в том же духе - по кругу.

Ну, съездил за эти годы в Европу, на Гавайи, мотнулся в Канаду. Охи-вздохи: ах, Ниагара!.. ах, тишь да гладь в Монреале!.. ах, Лувр!.. ах, коралловые рифы!.. Да когда Гриша с рюкзаком за спиной в компании институтских ребят и девчонок шел вдоль обрывистого берега Оки, или когда они в сосновой рощице у заросшей камышом протоки возле какой-то деревушки под названием Белуха разбивали палатки, -

Ах, какой был парень, Гриша Мухоротов - тогда, хоть пятнадцать, хоть десять лет назад! Кто на ихнем факультете, да и во всем институте, не знал его и не восхищался им? Общительный, остроумный, энергия так и била, как вода из пожарного брандспойта. Заводила всех мероприятий, розыгрышей и всяческих отпадов, как говорит теперь тамошняя молодежь... А при вручении диплома, на торжественном собрании выпускников, декан - а он был дядька битый, каждого насквозь видел, - так и сказал: "Инженер из вас, Григорий, никакой, нуль, но без сомненья, вас ждет блестящее будущее пропагандиста и организатора".

А что девчонки по нему с ума сходили, так и говорить нечего. И в первых рядах - Галя Полуянова. Ах, Галя, Галочка, Галчонок... До сих пор в грустные минуты воспоминаний не отпускает Гришу томительное ощущение, которое он испытывал от взгляда ее громадных, серых, с печатью вечной преданности глаз. Была она вся какая-то тихая, покорно-улыбчивая, будто созданная Всевышним специально для счастливой, мирной и сладкой семейной жизни. Этакий символ доброй и безропотной хранительницы домашнего очага.

Как ясно, как отчетливо помнит Гриша тот сентябрьский вечер, безветренный и теплый!.. В семь тридцать Галочка ждала его у станции метро Маяковская.

А он в семь двадцать пять ехал в вагоне метро с букетом красных гвоздик в руке и мучительно решал труднейшую и главнейшую в своей жизни задачу: выйти на Маяковской или проехать дальше.

Он не вышел на Маяковской и через полчаса вручил букет гвоздик жанниной маме. Жанна была, конечно, не красотка. Жанна была крупновата и громогласна, но у ее папы в Америке образовался родственник, и они потихонечку собирались.

Тоненькая, горестно маячившая на углу улицы Горького и Садового кольца галина фигурка стояла перед гришиными глазами, когда он выдавливал из себя, переминаясь с ноги на ногу перед бледными, вытянувшимися во фрунт жанниными родителями:

- Прошу руки вашей дочери... Мы с Жанной решили... Любим... Обещаю вам, что всегда...

За Жанной приударял Гришин приятель Серега Нефедов, но куда было тому тягаться с парнем, от одного случайного взгляда которого Жанна млела еще с восьмого класса, а может быть, и раньше, если принять во внимание ее очень раннее развитие. Физическое, разумеется. А папа с мамой были очень даже не против, поскольку шумно и многолюдно отметив двадцатипятилетие единственной дочери, напрочь забыли про всякие этнические противоречия и прочую ерунду.

Жаннино мление прошло через месяц; у нее оказался под стать комплекции характер старшины-сверхсрочника, и Гриша в течении десяти лет при каждом удобном и неудобном случае выслушивал один и тот же навязчивый мотив с легкими вариациями на тему своей личности. О себе он узнал все: и какой он размазня, и что жена не знала с ним ни одного не то что счастливого, а просто полноценного дня, не говоря уже о ночи. Что он лентяй и захребетник: она тянет весь домашний воз, ломает голову над каждой мелочью, сама выкручивается изо всех проблем, а он прохлаждается на работе за какие-то несчастные сорок тысяч в год и строит глазки своим немытым пуэрториканкам. Что не будь ее, Жанны, он сейчас бы гнил в своем Союзе, или, черт его знает, как там теперь называется то, что от него осталось, и торчал бы в очередях за дешевыми консервами в единственных протертых штанах.

Со временем Гриша перестал огрызаться и сник.

О, если бы вернуться в тот вечер, когда тихоголосая, нежная и преданная Галочка Полуянова так и не дождалась его на углу Горького и Садового...

На ней женился Серега Нефедов, и Мухоротовы, уже пожив Америке почти полгода, получили от них открытку, в которой выражалось желание увидеть на свадьбе старых друзей, Гришу и Жанну. Более идиотское по тем временам желание сочинить было трудно. Впрочем, формальность есть формальность.

Пару недель назад Сережкина фамилия мелькнула в выходящей в Нью-Йорке русскоязычной газете. Он теперь председатель то ли секции, то ли фракции какой-то партии. Писали, что он выступал на сборище на Манежной площади, подрался с милицией и отсидел в кутузке часа полтора.

Да, что ни говори, - трудные у них там нынче времена. Но что, в конце концов, самое главное в этой нашей единственной жизни? Жратва и тряпки? Собственный дом и машина класса люкс? Гавайи и Париж? Десять лет нужно повертеться в Америке, чтоб понять, как понимал это теперь Гриша: нет, не это самое главное!

Ну, к примеру, кто был Серега Нефедов перед Гришей? Так, заурядный, в общем-то, парнишка. Вечно заглядывал Грише в рот и повторял его хохмы. Да останься Гриша, он с его организаторскими способностями сейчас был бы там не председателем секции или фракции, а наверняка всей партии. Какой? Да какая разница?! Любой! Выступления по телевидению, интервью в газетах, митинги... И он, Григорий Мухоротов, воодушевленный и даже неистовый, с красиво растрепанными волосами, в распахнутой кожаной куртке, на той неделе купленной на распродаже в "Абрахамс энд Стросс", на трибуне, нет, лучше на броневике или как это теперь? Ага: на бронетранспортере над бурлящей площадью!..

Причем здесь "Абрахамс энд Стросс?" Откуда там "Абрахамс энд Стросс?" И какие растрепанные волосы, если уже почти лысина?

Ну ладно... И он, бесстрашный и непримиримый, саркастический и слегка охрипший, а перед ним двадцать тысяч скандирующих людей: "Му-хо-ро-тов!!!"

Почему двадцать, а не двести? Да, двести тысяч и даже полмиллиона! А рядом истинные друзья, соратники, единомышленники.

О, это сладкое слово борьба! Против... Какая разница против чего? Просто - борьба. О, настоящая жизнь! Пусть голодная и холодная, но бурная и захватывающе интересная! Перелом эпохи, исторический катаклизм, революция, можно сказать. Время для таких людей, как он, Гриша Мухоротов. Шанс, который дается раз в сто лет. "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые".

О, если бы вернуться в тот теплый сентябрьский вечер! О, если бы выйти из метро на станции Маяковская! О, если бы отдать тот растреклятый букет гвоздик Галочке Полуяновой! О, если бы!..

И Гриша застонал от внезапно нахлынувшего на него и сжавшего горло чувства острой тоски и невыразимой жалости к себе...

За окном ярко вспыхнула молния, оглушительно грохнул гром!..

И...

* * *

Гриша Мухоротов сидел в спальне своей московской квартиры в глубокой задумчивости. Как стянул с ноги одну штанину слегка потертых брюк, так и остался сидеть, предавшись горестным раздумьям.

Рядом тихо, как мышка, дышала жена; давно уже спал в своей комнате, в обнимку с плешивым плюшевым мишкой, восьмилетний сын.

А над Теплым Станом нависла громадная мрачная туча, и за окнами было непроницаемо и тревожно.

"Ух, как грохнет сейчас", - равнодушно подумал Гриша и, вздохнув, снял носок.

Настроение у него было - хуже некуда, хоть вешайся. Господи, ну что за жизнь у него, Гриши Мухоротова? Ну за какие грехи он должен так жить?

Страна развалилась, вокруг разброд и апатия. Почему он, со своими незаурядными способностями, должен проводить свою единственную жизнь в этой серости и жлобстве?! Неделю назад вот в милицию забрали и часа полтора держали в каком-то вонючем подвале. И милиционер, когда в машину запихивал, очень больно палкой по затылку стукнул. До сих пор чувствуется. Но главное - обидно.

Нет, если хорошо подумать, правильно сделал милиционер, что стукнул. Так тебе и надо, олух! Мечтал о такой жизни? О свободе, демократии, политической деятельности? Получай! Кушай, сколько влезет, все равно больше нечего.

То же мне деятельность, да еще политическая! Курам на смех... Секция: шесть придурков сидят по ночам, горло дерут, обсуждают всякую галиматью, потом печатают ее на поломанной машинке и на забор вешают. А кто читает? Кому это нужно? Все рыщут, где бы дешевой жратвой разжиться, а на партии и обклеенные заборы им начхать. И говорить не дают, как вон на той неделе на Манежной. Кричат:

- Слезь с трибуны, дурак, дай следующему место. Все сказать хотят!

А на работе восемь часов отсиди. За пять кило мяса в месяц. Да если б еще давали вовремя... Три месяца - ни шиша! Трусы купить не на что. Вот - последние целые носки... Жуть!

А кто виноват? Карл Маркс с Лениным? Горбачев с Ельциным? Нет, сам виноват. Леший его дернул в тот сентябрьский вечер выйти из метро на станции Маяковская и на углу Тверской и Садового кольца и всучить тот дурацкий букет гвоздик Гале Полуяновой: будь, мол, моей женой навсегда. Ну, что стоило проехать одной станцией дальше, потом перейти на кольцевую, выйти на Павелецкой и зайти к Жанне? Ведь она ждала его для окончательного разговора в тот чертов вечер. И ведь всего три слова сказать Доре Михайловне и Льву Семеновичу:

- Прошу руки вашей дочери...

А дальше уже - все само собой. Ну, пусть не три, а четыре, язык бы не отвалился.

А Галя бы постояла-постояла на углу Тверской и Садового и домой бы пошла. Ничего, в девках не засиделась бы. Вон как по ней Сережка Нефедов страдал. За него бы и вышла. Так нет же - чувство: ах, Галя, Галочка, Галчонок!.. Где теперь оно, это чувство? Может, в холодильнике лежит вместо курицы?

И вообще, не жена у Гриши, а размазня какая-то. Разве можно быть такой в наше страшное время? Погибнешь. Шагу без Гриши не может ступить. Все он один - достает, пробивает, выкручивается... Хоть бы раз огрызнулась, когда он, бывало, гаркнет на нее. Только слезы кап-кап...

Ну, есть же на свете боевые бабы! Как Жанка, например. На ней женился Серега Нефедов и укатил в Америку. А кто он был по сравнению с Гришей? Так себе - середнячок. Заглядывал Грише в рот и повторял его хохмы. А теперь у него двухэтажный особняк в шикарном пригороде Нью-Йорка, японская машина, работает менеджером, в солидной фирме, имеет счет и еще какой-то моргидж в банке. Мало того - полмира объездил: Гавайи, Канада, Париж... Мечта! И общается не с этими зачуханными трепачами, а с настоящими культурными американцами, может быть, даже с миллионерами. Шопинг, хайвэй, трафик, гарбидж - от одних только этих слов голова кружится...

А ведь на его месте запросто мог быть он, Гриша Мухоротов, - Жанка от одного его взгляда таяла, - и жить этой роскошной, да нет, просто нормальной цивилизованной жизнью в лучшей и богатейшей стране мира, а не мучиться здесь в нищете и безысходности. И ведь всего-то делов было - не выходить на Маяковской, а доехать до Белорусской и перейти на кольцевую...

О, если бы вернуть тот сентябрьский вечер! О, если бы снова оказаться в вагоне метро!.. О, если бы!..

И Гриша застонал от внезапно нахлынувшего на него и сжавшего горло чувства острой тоски и невыразимой жалости к себе.

За окном ярко сверкнула молния и оглушительно грохнул гром...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница