Содержание номера Архив Главная страница


Ирина Арсеньевна ВЛАСОВА (Мытищи, МО)

"А.Т."

Воспоминания

В 1978 году мне довелось побывать в Америке. По возвращении домой рассказам моим не было конца, впечатлений набралось очень много. Слушателей интересовало все: удивительная страна, ее люди, памятные места и мое общение с нашими соотечественниками. Рассказывала я про Нью-Йоркские небоскребы, при дом-музей Рериха, Ниагарские водопады, город-сказку Диснея. Про белоснежный Сан-Франциско и усадьбу Джека Лондона в Лунной долине. Но, когда я доходила до того момента, как мне посчастливилось познакомиться с Александрой Львовной Толстой, интерес к туристической Америке сразу отодвигался на второй план. Становилось ясно: все, что касалось семьи Толстых, для русского человека имело особое, ни с чем не сравнимое значение.

Быть может воспринималось это так еще и потому, что все мы находились в приподнятом настроении юбилейного года. Каждый чувствовал себя причастным к всенародному торжеству. Всех потянуло к Ясной Поляне. Шли, ехали, добирались как могли. Никто, конечно, не нашел "зеленую палочку", но ненароком прикоснулся к ней, и унес из Яснополянского дома побеги добра и гордости. На фоне этого события живой образ Александры Львовны Толстой, своим неожиданным возникновением стал "громом, средь ясного неба". Многие знали о ней, помнили, а кто услыхал впервые о том, что далеко от России, живет дочь Льва Николаевича - Александра Львовна. По причине своего преклонного возраста Александра Львовна не могла принять участия в юбилейных торжествах, но бесспорно следила из своего далека за тем, как на родине чтили память ее отца, какое это было событие для всей страны. Событие, с новой силой напомнившее о призыве Толстого к любви и добру между всеми людьми.

* * *

Итак, начну свой рассказ о встрече с Александрой Львовной Толстой издалека, потому что описанное мною событие нерасторжимо связано с далеким прошлым.

Шел 1938 год. Моя семья жила в Праге. По Европе двигались моторизованные части, маршировали германские солдаты, надвигалась война. Русская колония вместе со всем чехословацким народом перенесла оккупацию, пережила войну, была свидетельницей изгнания фашистов с Чехословацкой земли. Все эти годы были выстраданы потерями близких, друзей, знакомых и незнакомых людей. Но не об этом мое повествование - это только напоминание о времени, в котором мы жили.

Я работала в Обществе Красного Креста. Его возглавляла графиня Анина. Старшей над нами была Татьяна Алексеевна Шауфус, женщина деловая, собранная, немногословная. Ее недолюбливали за прямолинейность в общении, а мне она очень нравилась. На фоне озлобленных настроений и отчаяния Татьяна Алексеевна проявляла твердость духа, воли и мужества. Она и поручила мне нелегкую миссию - розыск одиноких больных по пражским госпиталям. Моими подопечными были русские беженцы, попавшие на больничные койки, большей частью из-за туберкулеза. Не редко приходилось провожать несчастных в безвозвратный путь. С отцом Исаакием и дьяконом, втроем отпевали на Ольшанском кладбище.

В конце войны Татьяна Алексеевна покинула Прагу, наши пути разошлись. Я вернулась репатрианткой в Россию, она уехала в Америку.

Прошли годы. И вот, на склоне лет, я попадаю в Штаты. Несколько дней живу у друзей в Нью-Йорке, где и узнаю о том, что Т.А.Шауфус - жива. Ее можно найти на Толстовской Ферме. Естественно, мне захотелось ее повидать, вспомнить Прагу, нашу работу, общих знакомых.

Через два дня после моего приезда меня вывезли за город полюбоваться дивными местами на берегах Гудзона.

- А между прочим, отсюда рукой подать до Толстовской Фермы. Заглянем? Специально ведь, из Москвы не приедете! Поехали?

Вот это - сюрприз! Судьба, казалось, сама шла мне навстречу.

- Едем!

Через несколько минут, действительно, подъезжаем к Толстовской Ферме. В моем представлении это не ферма, а большой парк, в котором расположились небольшие коттеджи. Над тенистым комплексом главенствует Храм Преподобного Сергея Радонежского. Золотой купол с крестом горит в сиреневом закате... На ферме живут русские люди, заброшенные сюда общей трагической судьбой. Многим из них перевалило за девятый десяток, а они все еще тут, на горькой чужбине. Сердце сжимается от жалости при виде этого тихого островка среди жизнеутверждающей Америки...

Узнаю где дом Татьяны Алексеевны Шауфус и направляюсь туда по аллее, припорошенной опавшими листьями. Звоню. На звонок выбегают три смешных фокстерьера. Обнюхивают, признают во мне доброжелательного посетителя, советуются между собой и пропускают меня. Следом за ними выходит медицинская сестра - сестра милосердия.

- Что вам угодно? - спрашивает.

Объясняю:

- Я проездом, не просительница (подчеркиваю), желала бы повидать Татьяну Алексеевну.

- Госпожи Шауфус нет дома, - отвечает сестра.

Как досадно. Стою с полном замешательстве. Но тут выходит вторая женщина и приглашает войти в дом. Знакомимся.

- Я из Москвы, давняя знакомая Татьяны Алексеевны по Праге.

- Княгиня Волконская, личный секретарь Александры Львовны Толстой.

Передо мной небольшого росточка женщина. У нее доброе открытое лицо, белоснежные волосы, улыбчивые глаза. На княгине простенькое платье. Вся она такая скромная, приветливая, доброжелательная. Я никогда не встречала княгинь и представляла их совсем другими - сказочными...

- Входите пожалуйста. Подождите меня несколько минут.

Остаюсь одна в столовой. Рядом гостиная. Большая, не современная, потому уютная, напоминающая мне детство и одновременно яснополянские комнаты. В углу, подле окна массивный письменный стол, диван с пледом и подушечками. Книги повсюду, книги на полках до самого потолка. Разные семейные мелочи: шкатулки, вазочки, лампа под большим абажуром, цветы, множество маленьких и больших, знакомых и незнакомых портретов семьи Толстых. В помещении не очень светло - углы уходят в предвечернюю тень... Княгиня возвращается. - Пойдемте со мной. Вас желает видеть Александра Львовна Толстая. Я ей сообщила о том, что вы прибыли из России. Она очень заинтересовалась. Прошу вас!

Я совсем не рассчитывала на такую возможность. От неожиданности впадаю в полное замешательство. Оказывается, Татьяна Алексеевна и Александра Львовна живут одной семьей, в одном доме.

- Что с вами? Успокойтесь!

Княгиня предупреждает меня и о том, что Александра Львовна очень больна и уже не встает. Входим в спальню. Это не спальня, а большая палата. Все тут предельно скромно, ничего лишнего, даже мебели нет. Только большая фотография Льва Николаевича висит на голой стене. Стол у окна, покрытый белой простыней. На нем расставлены медицинские приборы, лекарства. У стола сидят дежурные сестры милосердия. Чтобы увидеть Александру Львовну, надо повернуться влево от двери. Там стоит кровать с сеткой. Низко за сеткой лежит Александра Львовна. Сестры подкручивают и приподнимают матрац. Я подхожу вплотную. При моем приближении больная открывает глаза, глаза с отечными веками добрые, спокойные, черты лица крупные, выражение непомерно усталое. Волосы гладко зачесаны, редкие седые пряди перехвачены красным шнуром. На больной цветная рубашка, поверх которой надет серый халат, к ногам отброшено простое, байковое одеяло. Совсем недавно Александра Львовна перенесла тяжелый сердечный приступ. По тому, что я вижу, ясно, что ей уже не суждено поправиться. Становится тяжело смотреть на нее, такую большую и такую беспомощную. Хочется плакать, но именно этого ни в коем случае нельзя допустить.

Александра Львовна с большим трудом протягивает руку и долго в ней держит мою. Рука у нее большая, теплая. Я делаю усилие и выдавливаю из себя что-то бодренькое, чтоб чем-то ее заинтересовать, а сама досадую, что все, о чем говорю, не то, совсем не то, что надо непременно сказать. Почему-то повышаю голос. Мне кажется, что пожилые люди туги на слух. Александра Львовна поправляет меня. Голос у нее глубокий, речь медлительно чеканная:

- Не говорите так громко. У меня обостренный слух. Я слышу не только через стенку, но и все, что происходит в другом конце дома.

Больная старается улыбаться, чтобы загладить мою неловкость. Говорю тише. Она - вся внимание тому, что я рассказываю, и руку мою все держит в своей руке. Постепенно успокаиваюсь.

Александра Львовна задает мне множество вопросов, интересуется всем: тем, что я художник, создаю образы кукол для телевизионных детских передач, что жила и училась в Париже, посещала художественную студию ее сестры - Татьяны Львовны, что давно знакома и работала с Татьяной Алексеевной, и конечно же тем, как месяц тому назад побывала в Ясной Поляне.

Ее крайне удивляет то, что я не собираюсь остаться в Америке, что через пару недель возвращаюсь в Советский Союз.

Тут приходит мне в голову мысль о том, что к ней чаще всего приходят просители, я же стою перед ней и не прошу никакой помощи. То, что я, по ее пониманию, "вырвалась" из Советской России, на самом деле, оказывается вовсе не вырвалась. Ее это очень волнует и трогает. Чувствую, что для нее я человек из другого мира, но она симпатизирует мне. У нее сжимаются пухлые губы, на глаза накатываются слезы. Сестра тут же вытирает ей лицо, заодно поправляет подушку. Наступает пауза.

- Все так интересно, а я так устала - произносит Александра Львовна. Очень хочу, чтобы вы мне о себе еще рассказали. Обещайте, что навестите меня до вашего отъезда в Россию.

- Обязательно приеду, если вы того пожелали.

Может быть, своим появлением в Америке, в глазах русских людей, а теперь и Александры Львовны, я была "кусочком России?" Будучи в Штатах, мне пришлось пережить немало незабываемых и трогательных моментов. - "Вы для нас кусочек России. - Низкий передайте поклон нашей русской земле, соотечественникам", - говорили старушки и с глазами, полными слез, провожали меня. Александра Львовна, не выпуская мою руку из своей, возможно тоже думала именно об этом "кусочке России?"..

- Устала, бедняжка, замечает сестра. Ей нельзя волноваться, но вы непременно приезжайте еще. Она будет вас поджидать.

Тихо выходим из комнаты. Провожают меня к машине княгиня Волконская, обе сестры и веселые, неугомонные собачата. Прощаемся теперь до скорой встречи.

Тем временем надвинулись сумерки, засветились дорожные знаки. Впереди, в оранжевом зареве, приближался Нью-Йорк. Сплошным потоком красных огней бежали впереди нас машины. По дороге я успокоилась. Эта нежданная встреча была определена судьбой, только не знаю, за что я ее удостоилась?...

Через два дня, как договорились, звоню по телефону Татьяне Алексеевне Шауфус. В трубке слышу давно знакомый голос, он почти не изменился. Татьяна Алексеевна просит приехать на Ферму. К сожалению, она не помнит кто я. Кого другого, такой разговор мог бы обескуражить, но не меня. Еду...

День снова ясный, небо голубое, высокое. С деревьев планируют золотые листья. Друзья провожают меня до центральной автобусной станции, откуда я должна самостоятельно отправиться "по долинам и по взгорьям". Подруливает большой, комфортабельный автобус, забирает немногочисленных пассажиров, в том числе и меня. До Толстовской Фермы час езды. Сажусь у окна, впереди ветровое окно - обозрение отличное. Мелькают неприглядные строения, гаражи, складские помещения огромного города. Наконец, выруливаем на шоссе. Экспрессной скоростью набираем мили. Я слежу по билету за названиями остановок, чтобы не спрашивать и не быть предметом любопытства для пассажиров - я не владею английским языком, и это меня очень сковывает. Но вот, за поворотом дороги показывается знакомый храм.

- Коттедж Валей! - объявляет водитель.

Первый шаг сделан. Еще несколько шагов, и я у цели. Опять меня охватывает волнение... Первым, кого встречаю на пути - священник. Надеюсь хорошая примета!?... Вторым, садовник сгребающий шуршащие листья. Две старушки прогуливают друг друга. Они с явным любопытством разглядывают меня - видать новенькая? Вот и добралась. И в этот раз выходит ко мне сестра милосердия, но уже другая, тоже русская, а с ней еще негритянка. Они предупреждены о моем прибытии - приглашают войти.

Минуя столовую и гостиную, коридором попадаю в комнату Татьяны Алексеевны. Она нездорова, лежит на диване. Конечно, это она! Я ее тотчас узнаю, только на много, много лет старше. Но ведь и я изменилась за сорок лет! Сажусь у ее ног и стараюсь напомнить ей о себе, о том, что некогда нас связывало, о Златой Праге, об общих знакомых, которых давно уже нет.

- Да, - отвечает Татьяна Алексеевна, - всему о чем вы рассказываете, я верю, но сама уже ничего не помню. Свой девятый десяток давно разменяла. У меня полный провал памяти. Что-то мелькает в голове, что-то улавливаю, а удержать не могу. И вас, Ирочка, не обессудьте, тоже не могу припомнить.

- Татьяна Алексеевна, совсем не обязательно чтобы вы меня помнили, успокаиваю ее, главное, что помню вас я.

Ничего не поделаешь, воскресшее прошлое тихо ускользает от нас. Поздно. Получается так, что я всего лишь проезжий, забытый временем человек.

Татьяна Алексеевна решается встать. Помогаю ей накинуть теплый халат, и мы вместе идем к Александре Львовне.

В спальне пахнет лекарством. Александра Львовна не спит.

- Саша, - обращается к ней Татьяна Львовна, - к нам приехала гостья из России, что была у тебя на днях. Помнишь?

- Как же, конечно, помню! Подойдите поближе. Здравствуйте!

Александра Львовна протягивает мне руку. В этот момент я почти спокойно продолжаю рассказывать о том, что помню из увиденного в Ясной Поляне. Это волнует больную. К ее глазам опять подступают слезы, но она просит меня продолжать. Ее интересует все, что касается родительского дома. Когда я там была с экскурсией, то не могла предположить, что самой придется у постели дочери Льва Николаевича, пересказывать все своими словами. Я совсем не подготовлена и руководствуюсь лишь подсказкой своей души. Мне так хочется рассказать достойно, подробно, а главное, схоже с теми воспоминаниями, которые в эти минуты, как я наблюдаю по выражению ее лица, воскресают в ее памяти. Это важно для нас обеих. Вспоминаю прекрасные семейные портреты в зале, мебель, посуду на обеденном столе, разные трогательные мелочи в спальнях Софии Андреевны и Льва Николаевича, кабинет писателя с письменным столом, портрет Софии Андреевны с маленькой Сашей на руках. В этом кабинете сохранился кожаный диван, на котором родились все дети Толстых. Конечно, каюсь в том, что утаила от Александры Львовны нелепый факт - "ложечку дегтя" в отношении к портрету матери с дочерью. Экскурсовод не считала нужным пояснять посетителям чей портрет, она так была инструктирована и на вопросы не отвечала. В те годы об Александре Львовне нельзя было упоминать. Чтобы ее не очень расстраивать, я только вскользь упоминаю о годах войны, когда бесчинствовали фашисты на нашей многострадальной земле. О том, как они расквартировались в Яснополянском доме, отступая, его подожгли, как жители села все же успели вынести из усадьбы, спрятали и сохранили национальные реликвии.

Александра Львовна не задает больше вопросов, чтобы не прервался мой рассказ, та ниточка, то настроение, которое в эти минуты связывают нас. Прикрыв глаза, она уходит, сопровождаемая мною, в свою Ясную, в родительский дом. А потом, мы идем в парк, все дальше и дальше, в густую, прелую тень старых деревьев, туда, где зеленым ковром травы укрыта скромная могила Льва Николаевича. Тут зона полной тишины, сосредоточия, раздумья, только приглушенный шорох шагов по песку, да треск сухих сучьев нарушают безвременный покой. Чтобы отвлечь больную от печальной действительности, рассказываю еще про Большой Пруд, уточек, что там резвятся, про старинные рубленые избы на берегу и про новый обычай туляков, который вносит что-то живое, доброе в задумчивую прелесть старого парка. В Ясную Поляну приезжают новобрачные. Они возлагают на могилу Льва Николаевича букет невесты, потом тихо гуляют по аллеям. Тут-там мелькают нарядные платья, слышен смех молодежи. Александра Львовна узнает это впервые.

- Как интересно! - заключает она и улыбается. - А что в Туле? - спрашивает.

Про Тулу вспомнить пришлось. Восстанавливается город-герой. Дивные соборы Кремля стоят в строительных лесах. Купола уже зажглись свежей позолотой. На главной, ранее Дворянской улице, в новом сквере, установлен памятник Льву Николаевичу - "глыбе-человеку, несущего правду по всей великой Руси".

В комнате становится очень тихо. Александра Львовна первая нарушает молчание:

- Спасибо же им - большевикам, - говорит она, - за то, что сохранили дом отца, спасибо всем.

Отрадно было слышать эти слова, добрые слова благодарности, обращенные к России, ко всем соотечественникам и особо к тем преданным энтузиастам, которые берегут Ясную Поляну, как святыню.

- Александра Львовна, а как вы смотрите на то, чтобы самой приехать и все повидать самой, тогда когда вам станет легче? Думаю, что стоит вам только пожелать - отказа для вас быть не должно.

Сознаю, что лукавлю, тем не менее задаю такой вопрос, чтобы больная не чувствовала своего безнадежного состояния, чтобы жила и теплилась в ее душе светлая надежда на встречу с родимой землей.

- Нет, в Россию я уже не поеду. Мне ведь много лет, кажется 93, если не все 94. Таня, сколько мне лет - 93 или 94?

- 94, Саша!

- Вот видите, куда уж мне!

Александра Львовна очень устала, переволновалась, закрывает глаза. Это означает, что наступил конец нашей встречи, а мне кажется, что еще ничего не сказала. Самое главное, сокровенное, мною упущено, и я буду потом горько сожалеть. Жду...

Когда больная открывает глаза и слегка поворачивается ко мне, я набираюсь смелости и задаю ей еще вопрос. Мне думается, что имею на то право совести, право долга, что-либо ей, дочери Льва Толстого, сделать, то, что в моих силах, в чем никто потом не сможет меня попрекнуть.

- Александра Львовна, я скоро вернусь в Москву. Весной непременно поеду в Ясную Поляну, поеду за вас. Желаете ли, через меня, что-либо туда передать?

Больная долго думает. Потом тихо произносит:

- Да, передайте отцу, что я очень тоскую по России...

Стало невыносимо больно чувствовать ее состояние, сознавать всю глубину и смысл этих слов. В ее поручении была не только тоска. Тут - даль, несокращенная годами, непримиримая, непоправимая, хотя ведь только от людей зависящая. То были не просто красивые слова, а крик души, исстрадавшейся по родной земле, по родительскому дому, по России...

Разве Россия не была обязанной примириться с духовной наследницей, живой дочерью великого писателя? Пока не поздно было соединить ее со всеми нами, с родиной, с Ясной Поляной, которая, как писал Владимир Солоухин: "...была всегда, с самого начала в русском сознании понятием духовным, явлением национальной культуры с проблемами совести, правды и поисков правды, добра, справедливости, мужества в отстаивании своих убеждений, человечностью в самом высоком смысле этого слова".

Успокоившись, Александра Львовна спрашивает:

- Вы читали мою книгу? Ну да, конечно, в России ее ведь нет!...

- К сожалению.

На том ход ее мысли обрывается. Она опять закрывает глаза, а я, тем временем, думаю о том, что, очнувшись, о книге будет забыто. Не могу же я себе позволить что-либо ей напоминать, или, тем более, просить.

Конечно, так и случилось. Александра Львовна забыла про книгу. У нее появилось желание подарить мне, на память о встрече, фотокарточку. Снова наступают волнительные минуты - найдется ли фотокарточка?...

- Принесите фотографию, где я с отцом, ту, где я смотрю на отца, а отец смотрит на меня.

Наконец, фотография найдена. Александра Львовна подносит ее почти вплотную к глазам, щурится.

- Эта самая. Дайте мне ручку, я сама надпишу.

И она дрожащей рукой надписывает. Сестры помогают ей в этой, уже как подвиг, непосильной задаче. Больная выводит печатными буквами: "А. Т.". Далее она не в силах удержать перо. Татьяна Алексеевна дописывает: "За Александру Львовну, Татьяна Шауфус с глубоким приветом от обеих". И дата: 19-го октября 1978-го года.

На этом закончилась моя вторая и последняя встреча с Александрой Львовной и Татьяной Алексеевной Шауфус. Потому последняя, что навряд ли доведется мне еще побывать в Америке, да и время для всех нас неумолимо.

* * *

Ровно через год Александры Львовны не стало. Она скончалась в четверг 27-го сентября 1979-го года в 3 часа, 22 минуты дня. Ей было 95 лет. Вскоре не стало и Татьяны Алексеевны Шауфус.

СВЕТЛАЯ ИМ ПАМЯТЬ!


Содержание номера Архив Главная страница