Содержание номера Архив Главная страница


Людмила КАФАНОВА (Нью-Йорк)

ЛАНДАУ В КРЫМУ

Год 1950. Месяц - август. Мне еще нет семнадцати, но я уже окончила первый курс театроведческого факультета ГИТИСа, и родители (по большому блату, конечно) достали мне и моей лучшей подруге (в то время) Майе А. путевки в Крым, в Мисхор, в санаторий МИДа СССР "Сосновая роща", где, кстати, уже успешно отдыхала, загорала и купалась еще одна моя подружка по тем временам - Людмила Касаткина. Мы втроем поселились в одной комнате, и Люда ввела нас к "курс дела", назвав кучу имен знаменитостей, отдыхавших в этом санатории. "Есть тут один забавный дядька, говорят, известный ученый. Он ходит в пиджаке с двумя значками Сталинского лауреата".

На следующее утро я вышла на пляж и у кромки воды увидела Его - очень худого, чуть ссутулившегося мужчину лет сорока, с некрасивым, но очень привлекательным моложавым лицом. Я бы сказала точнее: в его лице было что-то мальчишеское. Волосы его, больше похожие на трепанную выкрашенную в коричневый цвет паклю, с изрядной уже сединой, торчали во все стороны. Он был в светлых брюках и белой рубашке. На плечи был накинут темно-синий пиджак, на лацкане которого трепыхались две медали лауреата Сталинской премии. Мы посмотрели друг на друга, и, вдруг, он предложил:

- Мадемуазель, давайте познакомимся.

Я, с присущим мне тогда высокомерием (все гитисовки, ощущая себя причастными к недоступному простым смертным миру театра, были очень высокомерны), фыркнула, рассмеялась и заявила:

- Нет.

- А почему? Я вам не нравлюсь?

В его вопросе была трогательная растерянность и совершенно несоответствовавшая его возрасту обида. Я устыдилась и промямлила:

- Ну, не совсем так. Просто вы красуетесь в пиджаке с этими медалями.

- Вы правы, - тут же согласился он. - Но если бы не пиджак с этими медалями, на меня никто не обратил бы внимания.

Этот довод меня сразил, а он продолжал:

- Ну, так давайте знакомиться: Лев Давидович Ландау. Вы можете называть меня Дау, как зовут меня все. Впрочем, если вам это почему-либо неудобно, зовите меня Лева, как делает моя сестра.

Так состоялось мое знакомство с Ландау. Он приехал в "Сосновую рощу" вместе со своим приятелем А.И.Китайгородским. С этого утра началась наша (моя и Майкина)... нет, не могу сказать: "дружба", слишком огромна была разница между нами, а прелестное времяпровождение с Дау и Китайгородским (он же - Шура), при котором нам (ну кто мы такие? что за "капитал" у нас был, кроме нашей молодости, глупости и зазнайства?) ни разу не дали почувствовать пропасть (во всем), которая нас разъединяла. По требованию Дау и Шуры нас посадили с ними за один стол и, благодаря этому обстоятельству, мы почти целыми днями были неразлучны.

По утрам, когда мы чинно следовали от нашего корпуса в столовую мимо бассейна, над которым высилась, покрашенная под гранит величественная девица с веслом, Дау непременно останавливался перед нею в благоговении и произносил одну и ту же фразу: "Вот мой идеал женской красоты. Если бы я встретил такую женщину, моя жизнь устремилась бы по другому руслу".

Однажды в столовой между Дау и знаменитым певцом П.Г.Лисицианом, сидевшим за соседним столиком, завязался "деловой" разговор. Речь шла о деньгах. Дау сказал, что все, что он зарабатывает, он делит пополам: одну половину отдает жене Коре, другую оставляет себе "на разврат и филантропию".

- Ну и как Кора, не возражает? - спросил Лисициан.

- Иногда, - отвечал Дау.

- Но я тут же ущемляю ее экономически. Двадцать тысяч и ни копейки больше.

Надо сказать: все, что говорил Ландау, было очень смешно (в крайнем случае вызывало улыбку), но он ни в коем случае не был завзятым остряком, потешающим публику. Он говорил то, что думал. В открытости его разговоров было что-то детское, вовсе непреднамеренное. А то, что выходило смешно, просто так получалось. Как-то он сказал мне:

- Представьте, Мила, я давно уже заметил, что люди науки гораздо образованнее гуманитариев. Вот я, например, знаю гораздо больше, чем вы. Я убежден, что вы не знаете, отчего у нас на Земле бывают день и ночь.

- Это уж вы чересчур. Я же училась в школе.

И я стала путано объяснять что-то насчет вращения Земли вокруг Солнца.

- Я же говорил, что вы не знаете, - радостно воскликнул Ландау и тут же в нескольких словах растолковал мне, что к чему. И добавил:

- Но ведь я еще знаю многое и по вашей части, ну, например, день и год смерти Бальзака.

- Рада за вас, - ответила я. - А я не знаю, в каком году умер Бальзак, - выражение лица Ландау при этом моем заявлении я описать не берусь.

Ландау любил поэзию. Любимым его поэтом был Николай Гумилев. Любимым стихотворением "Да, я знаю, я вам не пара". К театру он был равнодушен, делая некоторое исключение только для МХАТа, а оперный театр просто терпеть не мог, и тот факт, что, учась в ГИТИСе, я стажировалась в Большом театре, вызывал у него на лице гримасу отвращения.

О политике мы, естественно, впрямую не разговаривали, хотя, конечно, какие-то замечания (с обеих сторон) проскальзывали. Я была на язык опасно невоздержанна и однажды после какого-то моего очередного высказывания, Дау сказал мне:

- Мила, вас очень скоро посадят.

- А вас? - поинтересовалась я.

- Мне не страшно, - ответил Ландау. - Во-первых, я уже однажды сидел. А во-вторых, если меня посадят, мне будет легче, чем вам. Мне нужен только клочок бумаги и карандаш, и я смогу заниматься своим делом. Для вас же этого будет недостаточно.

Столь мрачное предсказание (в 50-м оно уже вполне могло стать реальностью) произвело на меня сильное впечатление, и на другой день я, уловив момент, когда Ландау был один, подошла к нему и спросила, за что, полагает он, меня посадят.

- Я не знаю, но, может быть, им не понравится форма вашего носа. А вообще-то любовь к партии и лично к товарищу Сталину советский человек должен впитать с молоком матери. С вами этого не произошло.

Никогда, ни до, ни после, не видела я у Ландау такого жесткого, я даже сказала бы, злого выражения лица. Позднее Китайгородский рассказал мне про арест Ландау и про то, как его спас от смерти Капица.

Я помню, как однажды возник разговор о европейских физиках, которые бежали от Гитлера в Соединенные Штаты. Ландау сказал буквально следующее: "После революции евреям показалось, и они в это поверили, что в Советском Союзе они будут равноправны и свободны. Но их обманули. Вернее, они обманулись. Несколько европейских физиков-евреев продолжали носиться с этими иллюзиями. Они приехали сюда и оказались в положении не лучшем, чем под Гитлером, и даже худшем. Это быстро стала известно, и ученые-евреи поменяли направление".

- Но ведь было только начало тридцатых, - проговорила я.

- Уже все было понятно, - ответил Дау.

Китайгородский, который за мной изрядно приударял, пригласил меня поехать с ним в Ялту.

- Вы стойте у ворот, а я попробую поймать машину, - сказал он.

Честно стою я у ворот, и вдруг появляется Ландау.

- Что вы здесь делаете? - спрашивает.

- Жду Шуру.

В этот момент на каком-то старом ЗИСе (где он только его раздобыл) подкатывает Китайгородский.

- Куда это вы собрались? - интересуется Дау.

- В Ялту, - отвечает Шура. - Ударимся в разгул.

- А можно я с вами? - просит Дау.

- Это невозможно, - ледяным тоном отчеканивает Китайгородский.

- Ну, зачем вы так? - говорю я Шуре позже.

- Понимаете, в подобных ситуациях он всегда берет верх надо мной. И вот в первый раз мне представился случай оставить его с носом. Но вообще-то все это несерьезно. Я его люблю. Он - гений.

Короче, мы уезжаем. Ландау остается. Что было потом, рассказала мне Майя. За ужином, к которому мы не возвратились, Ландау сказал ей:

- Мила и Шура загуляли в Ялте. Я хотел поехать с ними, но они меня с собой не взяли. Но я не огорчаюсь. Я, видите ли, красивист. Мне нужно, чтобы женщина была красивая. А Шура - душист, ему важнее, чтобы была душа хорошая. Каждому - свое.

Как-то вечером вчетвером мы отправились "прошвырнуться" в соседний санаторий ЦК КПСС "Красное знамя". По столь торжественному случаю Ландау и Китайгородский вручили мне и Майе по плитке шоколада. Майя, надкусив свою плитку, заметила: "Мы с Милой можем съесть столько шоколада, сколько вы и купить не можете". Мужчины не пожелали ударить в грязь лицом и тут же купили какое-то несусветное множество маленьких шоколадок. По мере того, как мы, гуляя, уничтожали плиточки, они давали нам новые. А инициативу разговора взял в свои руки Ландау. Он сообщил, что у него есть несколько жизненных принципов, которым он неуклонно следует, благодаря чему он ни с кем не ссорится и ни к кому не имеет претензий.

Принцип первый он формулировал так: "Никогда не угнетай ближнего", из чего следовал второй принцип: "Никогда не позволяй ближнему угнетать тебя".

Третий принцип звучал несколько полемически: "Никогда ничем ни для кого не жертвуй".

И его продолжение - принцип четвертый: "Никогда не позволяй никому жертвовать ради тебя".

Дау разъяснил, что при всей внешней вроде бы негуманности двух последних принципов, они чрезвычайно важны, ибо жертвы во имя кого бы то ни было, не вызывают ничего, кроме взаимного неудобства и неприязни.

И еще один принцип: "Не будь хамом сам и избегай общения с хамом". Что-то хамское может появиться даже у достойного человека, но "каждый должен выдавливать из себя хама и стараться всегда оставаться человеком".

В Москве какое-то время мы перезванивались. На мой день рождения, 19 октября, Дау и Шура прислали мне огромную корзину цветов. По ряду обстоятельств, встречи были редки, мимолетны и случайны. После того как с Ландау случилось несчастье, какое-то подобие связи с ним осуществлялось через его друга, академика Аркадия Бенедиктовича Мигдала. Интересно, что когда произошла эта жуткая автокатастрофа, я была в гостях у поэта Музы Павловой, близкого друга Мигдала. Поздно вечером он пришел и сообщил трагическую весть. Все шесть лет всякий раз, как я встречалась с Мигдалом, а это было достаточно часто, я спрашивала о Ландау. Мигдал не вдавался в подробности, но я понимала, что ничего хорошего нет и ждать невозможно. Однажды Аркадий Бенедиктович приехал ко мне и спросил:

- Ничего, что я дал ваш телефон племяннице Дау, Майе? - и добавил, что Дау почувствовал себя особенно плохо. Примерно через час раздался звонок. Майя сообщила, что Ландау умер.

- Какой ужас! - воскликнула я.

- Не надо, - сказал Мигдал. - Это, не ужас, а благодеяние.


Содержание номера Архив Главная страница