Содержание номера Архив Главная страница


Василий АГАФОНОВ (Нью-Йорк)

ТОСКА

Мы пришли вечером. Устало протащились к закраинам льда. Как раз во время, чтобы увидеть холодный румянец заката, стынущий в темной воде. Стояла нерушимая тишина. Та, что переламывает сумерки в звездную ночь, выкатывая отрешенный диск луны на угольные пики елей. Наши голоса звучали глухо и озабоченно.

Вдруг застучали копыта. "Здорово, ребята", - деревянно скалясь гнилыми зубами, сказал Серега. Он соскочил с пузатой лошаденки и стал нам в очередь совать заскорузлую руку. Хлопнув по карману пиджака, донельзя засаленного, Серега вынул кисет, книжечку серой бумаги. Защурив и без того узкие глазки, закрутил цыгарку. Скоро мы сидели у огня, пили чай, слушали хриплый рассказ о Леньке, о Лельке, о вдруг объявившихся волках.

Серега невелик ростом. Его одежда не поддается сезонным изменениям. Круглый год он носит пиджак, шапку и яловые сапоги, навеки просевшие рябою гармонью. Поначалу не могли употребить его ни в какое нужное дело. Он загнал несколько тракторов, прежде чем догадались взять его в пастухи. Должность он принял с твердым и спокойным презрением. Исчисляя себя городским жителем, Серега на местный люд глядел несколько косвенно. Усмехаясь сожалительно, поминал он Торжок, мебельную фабрику, братана Толю: предметы все весомые, положительные. Вообще же больше молчал, пристально всматривался в дымные края обступившего леса и необыкновенно сосредоточенно сплевывал. Успел он и посидеть. Не поладил с тещей из-за бутылки "Экстры", схватил ружье, убил теленка и поджег хлев. Теща сдала его властям. Власти не спеша пришли его брать через несколько дней. Серега сидел на завалинке будто в праздник: чистая рубаха, мазанные сапоги. Гармонь его одолевала ноты четыре. Он сидел и однотонно тянул "Я в твои шашнадцать лет уж проверял черный букет". Отвезли его недалеко. Через два года он вернулся, став еще мельче, с перемятым невзгодами лицом и завел себе собаку. Выступал он так же важно и так же пристально глядел в неразгаданные дали, особенно когда с подвязанным бечевкой ружьем и лопоухим Пиратом отправлялся на охоту.

Он всегда появлялся с нашим приездом. Лениво глядел на хлопотную возню с рюкзаками, лодками, ружьями, глубоко вздыхал, равнодушно сообщая сколько тетер, рябов и утей взял он своею облезлой тулкой. Тут все наперебой начинали его тормошить, подъезжать с вопросами. Это-то и был час триумфа. Глаза его загорались, угольно темнели. Уверенными жестами поднимал он руку с притиснутой цыгаркой и указывал в холод и мрак за озеро. Потом не мигая глядел в огонь. Кружку с водкой принимал как бы нехотя, разом выбулькивал, опадал толстыми губами, хекал, жевал хлеб с салом. Он не торопился, молча, скрестив руки, сидел недвижимым пнем, и было непонятно, дремлет он или все так же вприщур смотрит в огонь.

Серега поднялся, обтряс штаны, кинул окурок в догоравший костер.

- Ну, пойду я. А вас с приездом, значит. Можа до майских досидите? А если кто хошь, завтрева на охоту.

- Где же твой Пират?

- Нету таперя, - и, взобравшись на лошадь, добавил. - Волки зимой ободрали.

Шлепнув буланку по холке, он с гиком растворился в ознобистой тьме. Странная одинокая душа, внезапно выпадающая из налаженного деревенского порядка.

* * *

Он лежал у самого берега. Подогнутая босая нога слегка вздрагивала, когда холодный ветер, выглаживая озябшие кусты, со свистом перетягивался на другую сторону берега. Разутый сапог валялся рядом, съежившись, как и его хозяин, в засохшей грязи. Рубаха и старый пиджак набухли от крови, неостановимо вытекавшей из рваной дыры. В последний миг ружье дернулось, и он повалился в глухую ночь. Он очнулся от смертного холода. И от боли. Хотелось кричать, но не было сил раздвинуть помертвелые губы. Ночь качалась в его широко открытых глазах. Потом боль ушла, и он поплыл куда-то все быстрей и быстрей, пока не вспыхнул ослепительный свет и не рванулось в последнем толчке упрямое сердце.

* * *

Михайловщина догуливала законные майские праздники. Еще утром дед Коростелев выскочил из ларька с двумя пол-литрами, бодро отсеменил подшитыми валенками и, растягивая беззубый рот, весело заорал:

- С праздничком! Поддерживаться надо.

А он уже чувствовал тяжелое мутное томление. Пусто глянул на деда и плюнул на серый ноздреватый пласт снега, уткнувшийся в переломанный плетень. Сев на завалинке, лениво, через силу тянул самогон. Вялые пальцы едва попадали в тупые пуговицы гармони. Вдруг он прибил Лельку, все зазывавшую в избу, шваркнул бутыль о гнилые ступени, схватил ружье и бросился к озеру. Пихнув тяжелый комель, загреб он к Рябкину. Комель медленно переваливался на ленивой волне. Он осатанело бросал короткое весло вправо-влево, вправо-влево, и было не понять, то ли брызги растекались по его лицу, то ли слезы. Наконец комель ткнулся в песчаный берег. Серега неловко соскочил, рывком подтащил его к валуну. Деревня сиротливо молчала. Он подошел к развалившейся избе Василисы, пнул откатившееся бревно. Битыми чугунными горшками прошел к огороду. Долго стоял, вслушиваясь в шорох темной воды, лизавшей берег. Нерешительно, глядя в землю, зашагал наконец он к бане. Дверь была прикрыта. Он рванул щепку из ржавой щеколды. У входа лежали еловые лапы, два тонких удилища с обрывками лесы. В глубине к темным венцам припадал грубо сколоченный стол. В жестянке из-под кильки расплылся свечной огарок. Он с маху закрыл дверь, обошел баню, ковырнул сапогом золу костра. Темная пыль поднялась и, постояв в воздухе, опустилась обратно. Судорожно сдернув ружье, он выпалил из обоих стволов. Долго слушал убегавшее эхо. Пнул еще раз костер, сгорбился и побрел к комлю.

Что он искал? Зачем примчался? Кто ему эти каждый год наезжающие люди? Почему в тоске и злобе обрывается сердце всякий раз, когда они уезжают?

Подул ветер. В скулы брызнула мелкая злая волна. Комель валился в шипящую воду. Уже затемно он увидел Михайловщину. Бросил комель. Прошел к избе. За столом сидели красная Лелька и баба Дуня. Перед ними стояла банка самогона, миска соленых огурцов, темных картофелин в мундире. Он налил стакан, следом протолкнул другой...

- А ты чаво, Сяргей, жаной брезгашь? - прошамкала баба Дуня.

Он молча прошел к двери, плотно прикрыл ее за собой, постоял на крыльце. Лицо его морщилось. Он тер его тыльной стороной грязной ладони. Стало холодно. Медленно сошел он с крыльца и, не оглядываясь, зашагал к озеру. Ружье лежало там же, на перехвате долбленных бревен комля. Вынув из кармана пиджака два патрона, он загнал их в кислым порохом пропахший казенник, скинул правый сапог и упер стволы в сердце.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница