Содержание номера Архив Главная страница


Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

ГОРИТ, ГОРИТ МОЯ ДЕРЕВНЯ...

Прочитала в июньском номере московского журнала "Новый мир" повесть Романа Солнцева "Иностранцы" и показалось, что русская деревня, о которой с документальной достоверностью рассказал сибирский писатель, не за морями и долами, а где-то тут, неподалеку, вон за тем поворотом. И захотелось побежать к редактору, выписать командировку, ринуться куда-нибудь в тамбовско-пензенские края, а то и вовсе в таежную глушь, вроде той, что описана в этой маленькой повести.

Прошли годы, минула целая историческая эпоха, а битва за землю на Руси так и не закончена. Когда-то давно пели песню, которая мне очень нравилась: "За землю, за волю, за лучшую долю встает на битву народ трудовой..." За землю, за волю. Это было начертано на знамени большевиков, когда они дрались за власть. Земля - крестьянам, воля - народам. С волей сейчас как бы все в порядке, а вот с земелькой незадача приключилась.

Как же мучительно расставался мужик со своей собственностью, когда грянула коллективизация, сплошная, безоговорочная, беспощадная. Ну, с теми, кто был покрепче, расправились быстро, раскулачили, сослали на Соловки, в Сибирь. Смышленый человек и там не пропал, приспособился, работал, детей в люди вывел. И полегло немало. В дороге, холодных местах с тяжелым климатом. Много загублено хорошего, работящего народа, на котором и деревня, и вся страна держалась.

Но нам-то в колхозе не кулачье надобно, а чтоб свои люди, свои в доску. Середняки (вроде Разметнова из шолоховской "Поднятой целины") помучились-помучились да и сдали свою землю да скотину в общий котел. А куда им было деваться? Все-таки в родных краях, на обжитых предками местах остались, не пришлось по чужим углам скитаться.

Ну, а бал начала править беднота, сельский люмпен, к труду не приученный, крикливый, драчливый, вечно пьяный и страшно завистливый. Вот мы, мол, отняли землю-то у богатеев, завладели, наконец, ею, теперича все пойдет ладом.

И уж что потом ни делали: тридцати-, двадцатитысячников на сельское хозяйство бросали, машины туда гнали бессчетно, прямехонько с заводов, агрономов да зоотехников напекли, как блинов на масленицу, научно-исследовательские институты, селекционные станции насоздавали. А дело не идет, ну, хоть ты тресни!

В кабальных условиях существовал советский колхоз. А ведь можно было, как обещали вначале, между прочим, создать его на истинно кооперативных началах, дать больше прав, больше свободы, маневренности - и дышать крестьянину было бы легче. Но сталинское государство зажало колхозы и, уж тем более, совхозы в железные тиски. Главной задачей было придушить все остатки и возможные зачатки частной собственности, этого главного проклятия социалистической системы в российском исполнении. Чувство собственности, вековая генетическая привязанность крестьянина к земле, на которой он рождался, жил и умирал, - вот что надо было выкорчевать, вырвать все проросшие вглубь корни. И вырывали, выкорчевывали старательно, беспощадно, планомерно. И вместо живого кооперативного хозяйства, за которое ратовали ученые-экономисты Чаянов и Кондратьев, получили послушную машину для выкачивания хлеба, мяса, картошки.

Хлеб - государству! Это наша главная заповедь! Так задурили крестьянину голову этими лозунгами, что он уже еле дышал. Загнав людей в хозяйства с железобетонными предписаниями, что есть первая заповедь, а что вторая, государство много десятилетий дочиста грабило деревню. Сталину приписывают слова, будто бы сказанные им Шолохову: "Мы бросили деревню в топку индустриализации". Слова страшные. Они оправдывают убиение деревни. Но разве только такой жестокой ценой можно было совершить ту самую индустриализацию?

С каждым поколением российское крестьянство падало все ниже и ниже. Трагедия деревни продолжается и поныне. Этому и посвящена повесть Романа Солнцева.

В предгорьях Саян на окраине некогда крепкого кержацкого села, а ныне маленькой деревеньки дворов в сорок вдруг на удивление селян выросли невиданные хоромы - двухэтажный дом, сложенный из крепких кедровых плах. Прямо-таки на века построились приезжие. А были они люди не обычные, иностранцы. Аж из самой Англии во глубину России обживать Сибирь пожаловали!

Привез их сюда начальник из областной администрации, наказал жителям деревни не обижать его друга Френсиса Коннеля, который-де полюбил сибирские просторы, будет тут жить, так сказать, в порядке эксперимента. Землю ему выделили, строиться разрешение дали. Все у него по закону. Ну, а он свой дом с садом в Англии отдал в распоряжение российских детишек, которые туда учиться поехали.

Вскорости и жена англичанина с сыном-подростком прибыла. И зажили иностранцы на сибирском приволье тихо-спокойно. Да еще таким деловым мужиком Френсис этот самый оказался. Трактор купил, рожь и рапс на своем поле посеял. Даже пчелок завел ушлый англичанин. А в свободное время - подумать только! - вытачивал на токарном станке из кедровых чурбачков-отходов разные забавные фигурки, подсвечники, плошки да ложки. Даже русских матрешек научился делать. И все это добро Френсис на базар вывозил, бойко распродавал.

Жителей деревни любопытство разбирало: что же это за иностранцы такие у них под боком поселились да и зажили, по всему видать, на славу. А кому это всех интереснее было? Ну, конечно, тем самым деревенским люмпенам, которые себя великими трудами не обременяли, сжигаемые вечной жаждой и поисками, где бы выпить да постоянной завистью к чужим богатствам.

"имелись в Весах вечные бездельники-наблюдатели, пропойная троица: Генка по кличке "Есенин" - тоненький, как мальчишка, но пухломордый, с сонными светлыми глазами, веки зависают до зрачков; трепещущий от пьянства как осиновый лист, остроносый, с железными челюстями Павел Иванович, некогда капитан катера; и Платон Михайлович, пузан под центнер, с черной бородищей, этот все время курит махорку и дышливо пыхает, но выпить может за один присест литра полтора водки. Всю весну они наблюдали с тоской, как молчаливые рабочие рубят дом иноземцу. Трудятся от темна до темна, молчком, будто сами нерусские, и ни разу не было видно, чтобы пили-гуляли".

Так вот эта замечательная троица осенью, когда задождило, не выдержала, позвонила в ворота. Они открылись, впустил их Френсис на свое горе в дом. Повадились те ходить сюда "в гости", на дармовую выпивку, а хозяину ничего не оставалось, как выставлять бутылки с водкой да виски. Очень красочно описывает автор эти странные посиделки с пьяными разговорами о том, почему русский мужик пьет.

"Эх, эх... - бормотал Платон. - Кто душу русскую поймет?.. - Он перекрестился. - Душа русская, она, брат, всех жалеет... Сама умирает, а всех понимает... Мы же Африку поддерживали... Кубу... да и сейчас то этих, то тех! А самим нам уже ничего не надо! "Гори-ит, гори-ит моя деревня, гори-ит вся ро-одина моя!.."

Самим нам уже ничего не надо... Вот эта обреченность человека, который стал чужим на своей земле, или земля родная стала для него чужой, и ему уже безразлично, что на ней происходит, и есть, я полагаю, то главное в крестьянской проблеме, вздыбившейся над современной Россией.

Последним хилым росточком частной собственности, что советская власть вынуждена была оставить сельскому люду, иначе ведь, не ровен час, подохнет с голодухи при колхозах-совхозах, - это огороды, приусадебное хозяйство. Но как его только не гноили в разные времена. Никита Хрущев, которого мы будем вечно благодарить за то, что развенчал культ Сталина, сорвал колючую проволоку, опутывающую советские концлагеря, сумел много напартачить в сельском хозяйстве. Кукурузу заставлял насильно сеять чуть не в самом Заполярье - это еще не самая страшная беда. Желая "как лучше", он запретил в несытые шестидесятые годы держать скот на подворьях в райцентрах и поселках городского типа. Это, видите ли, не отвечает санитарным нормам. А когда дети остаются без молока, это всему соответствует и отвечает. Стон по всей стране стоял, когда люди гнали своих коровок в Заготскот, где их забивали на мясо. Особенно, помню, тяжело проходила эта кампания на Украине, где народ все же более хозяйственный и работящий.

При Брежневе гонения на собственные сады-огороды усилились, хотя страна заготавливала более половины картофеля на личных участках, где его выращивали при помощи лопаты да мотыги. В южных краях "частник" был под особо строгим надзором. Милиция автогеном разрезала маленькие теплички, отнимали клочки земли за всякую провинность. Бывало, что и дустом посыпали помидорные грядки, - ужас берет при таких воспоминаниях. Ни перед чем не останавливались, чтобы искоренить ее, проклятую частную собственность. Считалось, чуть ли не из-за нее колхозы не богатеют, а хлеб приходится покупать за границей. Ну, как же, человек выматывается на свое подворье, и он уж не может целиком отдаваться общественному хозяйству.

Что ж, усилия совпартократов даром не пропали. Только бабы не сдавались, копались в огородах, в осеннюю слякоть выбирали из земли картошку распухшими руками. А мужики пили в усмерть. Идешь по пензенской, тульской, рязанской деревне и всюду видишь одну и ту же картину: женщины работают из последних сил, а мужики с сизыми от перепоя лицами сидят на завалинке, уставясь в одну точку мутными глазами. У них одна забота: как опохмелиться, как достать заветную бутылку.

Им и в самом деле больше ничего уже не надо. А, гори все ясным огнем и жарким пламенем. Что тут от генетики, от "загадки" русской души, а что от результатов усиленной обработки тоталитарной машиной - сказать трудно.

Один колхозный председатель как-то в минуту откровения спросил меня:

- Отчего это в Прибалтике есть какой-то порядок, а у нас - полный бардак?

И сам же ответил - видно, выносил тот ответ в сердце:

- Да потому, что прибалтов раза два через мясорубку пропустили, а нас-то уж по пятому-шестому разу...

Мясорубка работала исправно и дело свое сделала. Произошло невиданное в мировой истории отчуждение от земли человека, на ней работающего. Работал он ни шатко ни валко, воровал в своем (своем ли?) колхозе, тащил все, что можно: зерно, комбикорм, бревна, доски, гвозди. А за что горбимся? Грех не прихватить толику от общего, а значит, и ничейного.

И вот грянула перестройка, перетрясла все устои от Балтийского моря до Тихого океана, наконец, погребла под обломками главного перестройщика, самого Михаила Сергеевича.

Помню, как начиналось фермерское движение, - сама в нем участвовала, ратовала, призывала, агитировала. Один бедолага из Тверской области бросил мне в лицо злые слова:

- Это из-за вас, из-за ваших горячих статей я в фермеры подался, бросил городскую жизнь. Теперь вот и мучаюсь.

Да, это были подлинные герои и мученики, отважные "архангельские" и прочие мужики, среди бесхозяйственности и всеобщего хаоса взявшие на себя груз тяжкого труда на земле, с трудом отвоеванной у советской власти, которая ну никак не хотела пускать его на ту землю, а уж тем более помогать. А они, вопреки всему, упорно гнули свое. Постепенно число новоявленных хозяев в России набралось до полумиллиона. А потом это число стало таять, как снег под весенним солнцем. Почему же? Непомерную тяжесть взвалили на себя фермеры. Рванули вверх цены, недоступными стали сельхозмашины, удобрения, материалы для строительства. А тут еще напасть появилась - все чаще и чаще стали пускать в деревнях "красного петуха". Как свечи горели новенькие фермерские дома, постройки для скота, все такое выстраданное в огромных трудах.

Кому ж это надо было? А им же, сельским люмпенам. Когда-то их деды с наслаждением, в пылу классовой борьбы, так сказать, палили барские усадьбы, позже раскулачивали своих односельчан, иной раз за то, что у тех изба повыше да почище, а жена калачи пекла попышнее.

А внукам стало все "до лампочки", им, как сказал Платон из повести "Иностранцы", уже ничего и не надо. К сожалению, их нынче в русской деревне много, очень много. Стали сдавать землю в многолетнюю аренду. Бери, хозяйствуй! Не берут. А на кой она? На ней же ишачить надо, а мы не привыкши...

Когда Борис Немцов стал губернатором в Нижнем Новгороде, пригласил он американских экономистов. Вместе с российскими учеными разработали они вроде бы эффективную земельную реформу. Стали предлагать крестьянам землю. Нет, не взяли, как их не уговаривали. Пусть все по-старому будет.

Более десяти лет идут в России экономические реформы. А с землей так ничего и не решено. Прямо-таки споткнулись об нее. Нет Закона о частной собственности на землю. Торпедирует его прокоммунистически настроенная Дума. Прежние страхи о кулаке-собственнике не отступают. Вон саратовцы не выдержали, приняли у себя в области закон, разрешающий куплю-продажу земли. Что тут началось! Как заорали на них оппозиционно настроенные к правительству газеты типа "Советской России", как заулюлюкали: караул, распродают Россию!

А что же наш англичанин, поселившийся в таежном селе? Да сожгли его в конце концов, как и многих российских фермеров. Не выдержали пьянчуги-завистники чужой нормальной жизни у себя под боком и спалили дочиста все распрекрасные постройки Френсиса Коннеля. Да и он-то оказался никаким не англичанином, а вовсе российским бедолагой-интеллигентом Феликсом Николаевым, который убежал от городской круговерти нынешней, чтобы укрыться за воротами собственного дома подальше от цивилизации, в саянской тайге. Дважды уж его сжигали, а тут, в деревне Весы, эта беда настигла семью Николаевых в третий раз. Не от хорошей жизни пришлось ему прикидываться иностранцем. Думал, что так ему будет легче прижиться на новом месте, побоятся, не тронут. Ошибся, однако. Тронули, да еще как.

Приехал снова из области Николай Иванович, тот самый, что помогал обустраиваться незадачливому "англичанину". Кстати, был он другом юности Феликса. Разыскал Николай Иванович трех пьянчужек, которые, судя по всему, и совершили это черное, а вернее, красное дело.

"вы же пили его водку, ели его хлеб! - Николай Иванович зажмурил глаза, не умея найти каких-то особых слов, которые повергли бы эту троицу в стыд и раскаяние. - Как могли, шушера?! А если не вы, дело еще страшнее - значит, даже в староверческом селе не осталось у людей святого! Этот парень изобрел прибор... Кровь им разжижают, если у кого тромбы... Придумал, как из смолы-живицы лекарство варить - лучше хваленых американских, за которые долларами платим... И только потому, что таких, как вы, подняли из говна и дали вам право выбирать во власть таких же болтунов и жуликов, он оказался не нужен России! В тайгу ушел... но и этого сделать вы ему не дали! Сами-то уже ничего не можете! Руки трясутся... Сопли текут, как Енисей на большом пороге!"

И вот такой пейзаж описывает автор в конце своей повести:

"Над сказочной, в бело-серебряных узорах, тайгой плыла яркая круглая луна. И в ней как в зеркале отражалось лицо сатаны, странного шута, облюбовавшего себе Россию. Его бы поймать да привязать к колу, чтобы сох без воды и, главное, без человеческой крови..."

Вот что происходит на моей Родине. Страшно и горько читать такие повести. Совершенно очевидно - писатель использовал действительный факт. Уж очень он достоверен. Да и чего придумывать, коли жизнь подкидывает такое, что, как говорится, ни в сказке сказать?

Читатель, уже, конечно, заметил, что я не собираюсь писать рецензию на повесть, напечатанную в "Новом мире", разбирать ее литературные достоинства и недостатки. Просто она растревожила душу, вспомнились мои журналистские пути-дороги, встречи, размышления над вечно больным: как жить русской деревне, куда ей идти и когда же она, наконец, выбредет из тьмы кромешной?

И еще сказал во гневе Николай Иванович пьяной троице:

"Это вы - иноземцы на погибель России. А мы-то как раз ещё живой корень её".

И так хочется, чтобы этот живой корень пророс на изможденной, замученной земле. Вот и Феликс Николаев, главный герой повести, думает: а может, не сожгут его в четвертый-то раз земляки!


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница