Содержание номера Архив Главная страница


Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

"ТРИ СЕСТРЫ" ИЗ ЧЕЛСИ

Незадолго до гастролей МХАТа чеховские "Три сестры" поставил офф-офф-бродвейский "Театр на 28 улице" в Челси. Я пошла на этот спектакль без особого энтузиазма, скорее, по профессиональной привычке: насмотрелась за свою жизнь "Трех сестер" предостаточно. И тех, которые коллективизации подвергались, и тех, которые пятилетки строили, и тех, которые в ГУЛАГе кирпичи таскали (у барона, если помните, был кирпичный завод). И все отлично ложилось на чеховский текст. Классик все стерпит, на то он и классик. И потом, если честно, как можно всерьез принимать спектакль молодого неизвестного постановщика, да еще накануне приезда спектакля самого Ефремова? Как жалкую пародию, что ли? Сейчас, посмотрев и сравнив оба спектакля, я могу сказать, что нарядный, постановочный спектакль МХАТа с его вымученной "космической" идеей во многом уступает американскому в свежести и искренности актерской игры, в точности режиссерской концепции, гуманной по своей сверхзадаче. И если пышный московский спектакль оставил меня если не равнодушной, то совершенно спокойной, то американский, бедно и скудно обставленный, взволновал до глубины души. Такой вот парадокс.

Благородная нищета офф-офф-бродвейских театров плохо действует на меня. Театр это все-таки праздник: мягкие кресла, сверкающие люстры, а тут узкие лестницы, коридоры, выгородка вместо сцены, где стоят зачехленные кресла, диван и что-то отдаленно напоминающее пианино (на этом условном пианино барон будет потом условно играть вальсы). Необычен только экран во всю стену. На нем проецируется кино: холодный весенний день на набережной вдоль океана. Ветер гонит облака, шумит прибой. Набережная почти пуста. Время от времени неспешно проходят "наши" - совершают моцион и дышат свежим воздухом. Молодая женщина катит коляску. Вдали, на скамейке у парапета, видны три женские фигуры. Камера наезжает. Крупный план. Круглолицая дама элегантного возраста, натянув на уши голубую вязаную шапочку, мечтательно говорит другой - в кокетливой белой шляпе, какую носили наши прабабушки: "Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно тогда, шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет". Из зала женский голос переводит эти и другие слова на английский язык.

Не волнуйтесь: "Три сестры" в "Театре на 28 улице" (Cao Theater Compay Presets) - традиционный спектакль. Он идет даже без купюр, в отличных костюмах (художник Ольга Маслова), в хорошем переводе Пола Шмидта. Режиссер Ричард Киммел поставил Чехова без надрыва и истерики, ставшими уже почти неотъемлемыми аксессуарами российских постановок. Он поставил его буднично во внешнем проявлении и драматично внутренне, подтверждая чеховскую мысль о том, что пока люди пьют чай и разговаривают о пустяках, решаются их судьбы.

Чехов не любил драматизировать обстоятельства, в том числе и собственной жизни, которую элегантно завершил бокалом шампанского.

Нигде у Чехова подтекст и паузы так не важны, как в "Трех сестрах". Умение режиссера читать "между строками" и определило, на мой взгляд, успех спектакля. Ричард Киммел поставил бытовую драму о разбившихся мечтах, несбывшихся желаниях, рутинной работе, скучной и однообразной жизни. Но точно так же можно сказать, что он поставил высокую трагедию о несломленном духе и мужественном противостоянии человека обстоятельствам. Доколе? "До самыя смерти", - как говаривал протопоп Аввакум, бредя со своей матушкой в сибирскую ссылку.

Обстоятельство, чрезвычайно важное для понимания пьесы: сестры - генеральские дочки. Это не просто хорошо воспитанные барышни, умеющие бренчать на фортепьянах; это - широко образованные люди, знающие несколько иностранных языков, приученные к труду и дисциплине. В сестрах чувствуется порода - чем могут похвалиться далеко не все исполнительницы на отечественной сцене. Трагедия трех сестер, как ее понимает Р.Киммел, в том, что они "знают много лишнего", но не знают необходимого (что, замечу, не может не отозваться болью понимания в образованной эмигрантской душе); в том, что они лишены инициативы, потому что привыкли подчиняться приказам властного отца-генерала, который сам решал, чему и как им учиться, где и кем работать. Со смертью отца они освободились от гнета, но и лишились компаса. У них нет той самой "общей идеи", по которой так тосковал Чехов. "Мне кажется, - говорит Маша, - человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста".

Маша (актриса Рашель Фовлер) не эксцентричная красавица, шокирующая окружающих своими непредсказуемыми поступками, как ее изображала Марина Неелова в "Современнике", а умная и мыслящая, а поэтому скептически настроенная молодая женщина. В отличие от Ирины и Ольги, ей надеяться не на что: она не верит в облагораживающую силу труда и несчастлива в замужестве с человеком добрым и любящим ее, но самодовольно-ограниченным и пошлым (артист Кевин Бергер). Да и как, скажите, любить человека, который говорит о себе: "Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом". Поэтому явление Вершинина (артист Эндрю Гарман) для нее, как гром с ясного неба. И не только потому, что он хорош собой и к тому же душка-военный, а потому, что он созвучен ей своей мятежной душой, своими поисками смысла жизни. Ведь не случайно же она снимает шляпу и остается завтракать не сразу, а после пламенной речи Вершинина о светлом будущем.

Вершинин Эндрю Гармана - это человек, соответствующий своей фамилии: он именно возвышается над окружающими не только в физическом, но прежде всего в духовном, нравственном смысле. Он приехал к Прозоровым с обычным визитом, а врывается, как вихрь: высокий, стройный, в ладно сидящем мундире, с романтическими философствованиями о будущем, и вокруг него сразу образуется магнитное поле. Он по-хорошему завидует уютному дому Прозоровых, утопающему в цветах ("У меня в жизни не хватало именно таких цветов"), жалуется на неприкаянность кочевого армейского быта, но все это как-то весело, без брюзжания. Вообще-то чрезмерная забота о быте свойственна нелюбимым чеховским героям, но как отличаются цветы Вершинина от "цветочков" Наташи, которые она посадит вместо срубленной аллеи, чтобы "был запах"...

Почему утопические мечтания о будущем Чехов вложил в уста человека сугубо практического, военного, к тому же с неудавшейся личной жизнью? Думаю, потому, что Вершинин -романтик и оптимист по натуре, и еще потому, что он - отец. Отцовство Вершинина как-то не принимается всерьез, и напрасно: оно во многом определяет его психологию. Судьба его двух девочек для него далеко небезразлична, отсюда и мечты о лучшем будущем - не только для всего человечества, но конкретно для его детей.

В пьесе Чехова все имеет причинно-следственную связь. Соленый довел свои придирки к Тузенбаху до дуэли после того, как он узнал о том, что барон сделал предложение Ирине и что это предложение было принято. Тузенбах погибает после того, как Ирина с твердостью абсолютно честного человека, привыкшего всегда говорить правду, признается Тузенбаху, что не любит его. Чтобы ей солгать. В сцене прощания перед дуэлью барон (артист Джонатан Дэвис) трогательно и жалко просит ее: "Скажи мне что-нибудь", упирая на местоимение "мне", и при этом тычет двумя пальцами себе в грудь, словно говоря: "Солги мне, ну что тебе стоит?"

"Что сказать, что сказать? Что?" - как растерявшаяся школьница спрашивает Ирина (актриса Синтия Буруйи), и этим невольно обрекает барона на гибель.

Актриса точно передает радость жизни, свойственную юности, в первом акте, безмерную усталость и разочарование - во втором, и фаталистическую покорность судьбе - в финале. Гибель барона избавила ее, Ирину, от еще худшей трагедии: жизни с нелюбимым, но бесконечно любящим мужем.

Труднее всего достается исполнительнице роли Ольги, потому что у нее нет личной жизни, ничего, кроме изнуряющей, иссушaющей мозги работы и робких мечтаний о замужестве, которым так и не суждено осуществиться.

Ольга Нитцы Вилон - более "генеральская дочка", чем даже Маша и Ирина. Она - старшая, на нее легла ответственность за сестер и безвольного брата (артист Дэн Коэн). У нее сильный характер, но внутренняя деликатность и тактичность не позволяют ей "давить" на них. Эти же качества мешают ей в борьбе с Наташей (актриса Холли Нетвора) - воплощением наглого, нахрапистого мещанства. Силы явно неравны, и в конце концов Ольга проигрывает борьбу. Холли Нетвора лепит характер Наташи в общем верно, но чересчур форсированно. То же можно сказать об актере Майке Алларде - Чебутыкине, весьма выразительном внешне, но недостаточно убедительном внутренне. Хорош Соленый (Эндрю Шульман), параноик с безумными глазами, терроризирующий всех вокруг и убивающий Тузенбаха из ревности. Военные - соль соли земли (так, во всяком случае, было когда-то), они - опора нации. Деградация, охватившая общество, касается армии в последнюю очередь. Соленый - паршивая овца, от него с ужасом и отвращением отшатываются все, и только Тузенбах как воспитанный человек пытается выдавать его скабрезности за неудачные шутки. За что и расплачивается жизнью. Сегодня паршой заражено все стадо, начиная с министра обороны. Об этом ли мечтали сестры? С уходом военных пустеет дом Прозоровых, пустеет город и, кажется, весь мир.

Как практически осуществить постановку четырехактной пьесы в помещении, где нет ни сцены, ни занавеса, ни кулис и тому подобных театральных атрибутов, не говоря уже о механизмах. Четыре действия объединены в два, многие мизансцены идут одновременно и параллельно. Отъезд полка обозначается выносом мебели: ее выносят как чемоданы или сундуки. Метафора приобретает конкретное звучание: сцена пустеет, как пустеет жизнь трех сестер.

Я спросила у исполнителя роли Вершинина Эндрю Гармана, почему его герой так спешит за полком, что почти отрывает от себя Машу. Почему бы ему не уйти в отставку, как барон, не развестись с опостылевшей женой, не жениться на Маше, которая, конечно же, оставит своего учителя ради него?

- Потому что он человек долга, - ответил Гарман. - Он не может предать свою батарею, не может предать свою полусумасшедшую жену и своих девочек. Он поступает, как должен поступать человек долга.

- Верит ли он в то, что говорит? - задала я следующий вопрос.

- Может быть, в глубине души и не верит, - ответил Гарман, - но очень хочет верить.

Сцену прощания, одну из труднейших, Маша и Вершинин провели на едином дыхании. Вершинин пытается поддержать Машу, упавшую в обморок. Его лицо багровеет от волнения, физических усилий и боязни опоздать. Изображать любовь на сцене умеют все, любить - немногие.

- Откуда у вас, такого молодого, такое пессимистичное отношение к жизни? - задала я провокационный вопрос режиссеру, заранее предвидя его ответ, и не ошиблась.

- Это не столько пессимизм, сколько убежденность, что человек должен идти до конца. Он не имеет права, не должен сдаваться. Он может падать, но должен подниматься и снова идти вперед.

Совет, одинаково актуальный во все времена. Не случайно современные автору критики терялись в определении тональности пьесы, между "пессимистическим оптимизмом" и "оптимистическим пессимизмом", как в притче о бокале, который наполовину полон, или наполовину пуст. В зависимости от точки зрения. Ведь не случайно же в пьесе это совпадение: день рождения Ирины и день смерти ее отца. Сестры могли бы отмечать годовщину смерти, а отмечают день рождения. Жизнь продолжается несмотря ни на что. Маша, только что лежавшая без чувств на полу, почти спокойно говорит: "Уходят наши. Ну что ж... счастливый им путь. (Мужу) Надо домой... Где моя шляпа и тальма?" Сыграть многоточия трудней, чем слова.

Ну, а что же три дамы на бордвоке? Какое отношение они имеют к трем сестрам? Самое прямое. Они, по замыслу режиссера, и есть три сестры, состарившиеся, но дожившие до наших дней (кинорежиссер Джон Фоли, Ирина - Нина Савина-Мостон, Ольга - Елена Соловей, Маша - Барбара Колтон). Они вспоминают свое прошлое, которое и есть спектакль. Свой текст они урывками произносят по-русски, а на сцене он в унисон звучит по-английски. Режиссер дает нам возможность заглянуть в будущее, о котором страстно мечтали сестры. И что же? Ничего хорошего. Они могут воочию убедиться, что мир не стал ни лучше, ни честней, что жизнь не меняется, и что прав был трезвый барон, а не прекраснодушный Вершинин. Надо иметь мужество, чтобы признать, что жизнь прошла зря, что мечты не сбылись, но тем не менее надо жить. Надо прожить эту жизнь, какой бы она ни была, ибо другой не будет. И три сестры, повздыхав и помечтав на скамейке, поднимаются и, тяжело ступая, идут домой.

Надо жить, надо жить...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница