Содержание номера Архив Главная страница


Дмитрий САВЕЛЬЕВ (Санкт-Петербург)

ДИСКЕТА ВИКТОРИИ ТОКАРЕВОЙ

Все истории в мире - о чем бы ни говорилось,какие бы слова ни складывались - это истории о любви.

Наверное, Виктория Токарева подписалась бы под этой старой, как мир и захватанной максимой. Она убеждена, что автор не властен над собой: тема записана на его дискету. Токарева давно поняла, что на ее дискете значится: любовь. Иногда друзья полушутя пеняют ей: опять двадцать пять, сколько можно, написала бы о чем-нибудь другом, что ли. И только Людмила Петрушевская, определенно знающая толк в вопросе, решительно заявляет: и не вздумай отступаться, сколько ни напишешь - все мало будет. Да Токарева и сама знает, что дискету не обманешь, как не изменишь узор отпечатка собственного пальца. Поскольку Токарева всегда предпочитала сочинять истории не о больших взаимных чувствах строителя коммунизма и его боевой подруги, а о не всегда больших и не обязательно взаимных чувствах просто мужчины и просто женщины, ее творчество было страшно далеко от генерального направления линии партии и в силу этого отлучено от народа: не больше одной книжки в пять лет. Это сейчас ее книгами завалены все киоски в метро и на вокзалах: "Богатые тоже плачут", "Возвращение в Эдем", "Роковая любовь Марианны" - и рядом Токарева. А раньше ее имя знали в основном очкастые читательницы толстых журналов, исправно тискавших ее безыдейные рассказики, да зрители, имевшие обыкновение читать титры любимых фильмов, которые тогда еще не принято было называть культовыми: и к "Джентльменам удачи", и к "Мимино", и еще много к чему приложила Токарева свою руку-

"КИНО ТАК И НЕ СТАЛО МОЕЙ ЛЮБОВЬЮ-"

- Я поступила во ВГИК только потому, что меня не приняли в литинститут. Даже забыла фамилию того писателя, который мне отказал, настолько он неизвестен. Но меня холера литературная так ломала, что я решила поступать на сценарный факультет.

- Вы шли на это как на компромисс?

- Ну, как- Если не литинститут, то другое - что? Или журналистика, или сценарный. Но ВГИК - это было более модно. Так и началось: немой этюд, звуковой этюд, киноновелла, сценарий-

- Динара Асанова однажды с режиссерской категоричностью сказала, как отрезала: сценарий умирает - рождается кино. Вы, прозаик, легко соглашались на смерть собственного творения при режиссерских родах?

- А Шукшин сказал: чем хуже литература - тем лучше кино. Что поделать, кино - это весомо, грубо, зримо. Моя ироническая интонация, моя болезненная склонность к словесному эстетству ему совершенно не нужны. Но я стремилась к тому, чтобы протащить интонацию через диалоги - они мне со вгиковских времен удавались.

- Однако кино так и не стало вашей любовью?

- Так и не стало. Литература всегда была образом жизни, а кино - времяпрепровождением. Кино давало мне возможность заработка, потому что мой муж - Дева по гороскопу. А мужчины-Девы имеют обыкновение перекладывать свои обязанности на плечи женщин или подруг. С Девами нужно быть осторожной. С помощью кино я раньше утоляла тщеславие, потому что раньше была очень тщеславной. Теперь я ею перестала быть и славы как бы уже не хочу. Сейчас, когда мне предлагают написать сценарий по какой-либо моей вещи, я это скидываю на свою дочь, которая тоже окончила ВГИК и напишет лучше меня. Наташа уже написала по моему рассказу сценарий "Ты - есть". Вполне себе кино получилось, даже премию на каком-то фестивале отхватило. А последний свой рассказ, по которому мне заказали сценарий, я скинула на зятя Валеру Тодоровского, который тоже учился на сценарном, где, собственно, с моей дочкой и познакомился. И он написал сценарий "Вместо меня", который пока лежит: денег нет.

- Ваша дискета и дискета зятя совпали?

- У него своя дискета и своя тема. Он писать так, как я, никогда не будет и ставить меня не будет никогда.

- Вы это сразу уразумели?

- Я даже такого вопроса никогда не поднимала. В отличие от меня, Валера воспринимает жизнь, как испытание, притом жесточайшее.

- Вы любите фильмы зятя?

- Я вам так скажу: это может нравиться, может не нравиться, но это кино класса "А". Потому что профессионально и серьезно - я очень ценю в людях серьез.

- А фильмы свата Петра Ефимовича тоже любите?

- Фильмы Тодоровсого-старшего замешаны на чистых маслах - на чувствах, на страданиях. Это

фильмы человека, честно и искренне прожившего свою жизнь. Петр Ефимович - романтик, а я романтик рядом с Валерой. Он очень трезвый, несмотря на молодость, человек. Когда мы разминали "Вместо меня" - это было потрясающе. Валера со своими молодыми мозгами здорово вспарывал материю рассказа - сочинял, фантазировал- Делал все это с таким блеском, что я вспомнила те пятнадцать дней, что мы работали с Георгием Данелия над сценарием "День без вранья" тридцать лет назад-

"ЭТО БЫЛО ТАК ОСЛЕПИТЕЛЬНО СОЛНЕЧНО, ЧТО С УМА СОЙДЕШЬ-"

- Когда я училась на втором курсе ВГИКа, это было в шестьдесят седьмом, мой рассказ "День без вранья" напечатали в "Молодой гвардии" - при Рекемчуке это был вполне пристойный журнал. После чего я получила все и сразу: меня пригласили в Союз писателей, предложили издать книжку, а "Мосфильм" приобрел рассказ, чтобы делать по нему кино.

Ставить должен был Андрей Ладынин, сын Пырьева. Его за глаза называли Тенью Забытых Предков, потому что он обладал одной особенностью: точно знал, чего он не хочет, но никогда не знал, чего он хочет. Ладынин вечно ходил с похоронным выражением лица, грыз спичку и был в постоянном минусе. Короче говоря, все время страдал. Я думала, что с ума сойду с ним. Однажды он привел меня к себе домой, где в это время были Пырьев и его тогдашняя жена Лионелла Скирда - мы из-за дверей слышали их голоса. Привел Андрей меня для того, чтобы работать, но вместо этого мы стали целоваться- А потом подключился Данелия.

- К чему подключился?

- К работе над сценарием. Это называлось - доработчик. У Данелии был в то время простой: ему закрыли "Хаджи-Мурата" в Экспериментальной студии. Он тосковал, валялся на диванчике и бренчал на гитаре. Без работы он не мог - слишком деятельный человек. Ему было смертельно скучно. И его мама боялась, что он с тоски запьет. Мы начали с ним работать - боже, как он отличался от Ладынина!..

- Не сразу стал целоваться?

- Нет, не в первый день, где-то на десятый. Сначала мы терпели. Данелия такой ярко талантливый был тогда, что мы садились работать - и мне казалось, будто тучи раздвигаются, выходит солнце и все вокруг заливает радостным светом. Мы заканчивали - солнце пряталось за тучи, и все вокруг опять становилось серым и неинтересным. Это такая штука - не каждый талант тебе подходит, пусть даже он трижды талант. А мы тогда смотрели на мир одними глазами. Вы уж поверьте, в моей жизни много всего было, но те пятнадцать дней - определенно самые счастливые, такие ослепительно солнечные, что просто с ума сойдешь. Потом меня очень полюбила его мама, потому что я была хорошая девушка и не пила водку.

- А ее сын был нехороший и водку пил?

- Был нехороший и выпивал. Когда он заболел желтухой, мама испугалась, что у него может случиться цирроз. Все его прежние соавторы - Шпаликов, Ежов, Конецкий - пили весьма и весьма изрядно, если выражаться осторожно. А вот я была очень талантливая, прекрасно соображала, замечательно записывала и никогда не пила ни грамма.

- Такая установка была?

- Просто исторически сложилось - как с дискетой. Данелия был тогда под сильным влиянием мамы. Она сказала: работать с Викой - это хорошо. Когда я к ним приходила - это был праздник, праздник. Мне все так радовались, запекали для меня индейку в духовке. Люба Соколова, жена Данелии, спрашивала меня: ты какое мясо больше любишь - белое или черное? Черное - это ноги, а белое - грудь. Мне-то казалось, что белое должно считаться хорошим, а черное - похуже. И я скромно говорила: мне черное, пожалуйста. Оказалось, что ноги - деликатес-

"МУЖИКА В ПИДЖАКЕ ПРИДУМАЛИ МЫ..."

- Идею "Джентльменов удачи" нам с Данелией подарил Валентин Ежов: невыслужившийся милиционер, что-то вроде лейтенанта или капитана, добром перевоспитывает криминальных типов, которые свалились ему на голову. Сделать героя милиционером нам не разрешили: по логике начальства получалось, что карательные органы ни к чему, если милиционер может перевоспитать преступников добрым словом. Нельзя так нельзя - мы сделали героя директором детского сада. "Джентльменов-" мы написали для режиссера Александра Серого, который только что вышел из тюрьмы. Серый был другом Данелии, а у грузин культ дружбы.

- За что он сидел?

- За то, что в приступе ревности ударил своего соперника, двадцатишестилетнего красавца-архитектора, каким-то острым предметом. Поступок этот Серого никак не красил: даже если его Марина и позволила себе лишнее, не убивать же из-за этого человека, честное слово. Тем более, что Марина благополучно дождалась его из тюрьмы и вышла за него замуж. Но это я так рассуждаю по прошествии лет, а по молодости его эффектный демарш многим его друзьям казался чуть ли не романтичным.

- Разрабатывая тюремную сцену, вы воспользовались жизненным опытом Серого?

- Конечно. "На свободу - с чистой совестью", весь этот жаргон: "редиска - нехороший человек", "моргалы выколю, пасть порву" - это все оттуда.

- А знаменитый мужик в пиджаке?

- Это мы с Данелией придумали. Когда вдруг родилось "Да кто ж его посадит? Он же памятник!" - нас разобрал такой смех- В "Джентльменах-" очень высок данелиевский процент, но еще больше от нашего тогдашнего состояния молодости. Мне было двадцать восемь, ему - тридцать семь-

- На "Мимино" к вам присоединился Резо Габриадзе?

- Габриадзе написал всю грузинскую часть, потому что я в этом ничего не понимаю, и уехал. Весь город и суд писали мы с Данелией - здесь его грузинских знаний было достаточно.

- А насчет особенностей армянского менталитета вас консультировал Фрунзик Мкртчян?

- Ой, Мкртчян был прелестнейший человек. Будучи алкоголиком, он пил постоянно. Однажды на съемках "Мимино" Данелия ему сказал после просмотра рабочего материала: перестань пить, потому что видно на экране. На двенадцать дней он ему это дело запретил. На десятый день Мкртчян подошел ко мне: слушай, десять дней не пью, так хорошо себя чувствую и понимаю, почему бездарности весь мир завоевали: они не пьют, утром встают бодрые и все силы тратят на карьеру. Мкртчян в этом смысле был глубоко больной человек, но невероятно- Нет, талантливый - не то слово. Я однажды с ним общалась накоротке: были дни литературы в Армении, нас принимали на даче, кажется, католикоса. Естественно, застолье. Стол вел Мкртчян. Как он говорил, что он говорил- Вы знаете, я это запомнила на всю жизнь. Я встречала ошеломительно талантливых людей, но это решительно ни с чем невозможно сравнить. Этот юмор, этот блеск и эту, как ни странно, образованность, которая ну никак не вязалась с образом носатого провинциального придурка. Потрясающе, просто потрясающе-

"ДУМАЕШЬ: БОЖЕ, А ГДЕ МОЙ ОГОНЬ?.."

- После "Мимино" были "Шляпа" для Квинихидзе, "Шла собака по роялю" для Грамматикова. Ох, если бы "Собаку-" снимал сам Данелия - это были бы вторые "Джентльмены-" А получился полный мрак. Я всегда старалась работать либо с Данелией, либо для Данелии, потому что работать с другими - только время попусту терять. Что делать, иногда приходилось. О чем мне говорить с таким режиссером? Не о чем. Сочиняй себе сценарий. Ну, я и сочиняла. Дальнейшее меня не касалось, в съемках я не участвовала, и если фильм снимал не Данелия - я не ходила его смотреть: не хотела расстраиваться.

- А когда фильм снимал Данелия, вы к съемкам имели отношение?

- Тоже нет. Мы писали-писали вместе, потом он начинал снимать - а я занимал своими рассказами. В этом смысле разницы не было, и за тридцать лет в моей жизни ничего не изменилось: я по-прежнему пишу рассказы и иногда- Нет, сценарии почти не пишу.

- Вы легкомысленно относитесь к написанному?

- Мне неинтересно с вывороченной шеей. Каждая новая работа - новая любовь: я уже впереди, я увлечена, и мне кажется, что все предыдущее было скверным, а теперь все будет замечательно. Вот когда разлюбишь человека, то никак не можешь понять, что же тебя так в нем привлекало. И лучше никогда его больше не видеть, потому что смотришь и думаешь: господи, что же это такое? Это невозможно, когда обгорают поленья и остаются уголь и пепел. Думаешь: боже, а где же мой огонь?

То же самое со сценариями происходит. Есть такой термин в психологии - я не помню, как это звучит, но означает отсутствие интереса к сделанному. Я и книг своих никогда не перечитываю. Правда, недавно пошла к врачу и захватила в подарок книгу - я это всегда делаю. Поскольку на прием была большая очередь, я открыла ее и от нечего делать стала читать. Вы знаете, мне понравилось. И еще недавно готовила "Джентльменов удачи" к публикации - тоже классно написанная вещь.

- Когда вы работали в кино, то всегда знали точно, для кого пишете?

- В общем, да. Я только один раз просто написала сценарий - и это никуда не пошло. Впервые в жизни я решила написать политизированную историю.

- Как говорила одна довлатовская героиня, что вдруг?

- Подумала: что это я все про любовь да про любовь? гражданин я или нет?

- Что-то слабо мне верится, что вы так подумали, Виктория Самуиловна.

- Ну, как-то так получилось. Я тогда познакомилась с одним человеком, который был сыном члена Политбюро. И вся эта жизнь меня настолько поразила, что я написала сценарий, сделав этого человека главным героем. Такая аллегорическая история. Я не то чтобы писала ее в стол - никогда не думаю, в стол или не в стол. Правда, я понимала, что сценарий будет безумно трудно проходить. Но как только я его написала - грянула перестройка: все, что было безумно острым, оказалось лакировкой действительности. Потом я осовременила историю - и все опять повторилось. Я каждый год зачем-то переписываю это самостоятельное художественное произведение, хотя это просто - не мое...

"Я ЖИВУ В ЗАМЕЧАТЕЛЬНОМ БЕРЕЗОВОМ УГЛУ-"

- Я купила часть бывшего имения Павла Антокольского. Дочке с семьей построила большой дом. То есть не такой уж он и большой в сравнении с соседними домами, но кирпичный, двухэтажный. А себе оставила маленький домик, который Мария Владимировна Миронова прозвала бензоколонкой. Он сделан именно по принципу ларька: прихожей нет, раздеваться негде, раз - и ныряешь за обеденный стол. Есть еще кабинет и чулан, где сейчас стоит кровать для гостей. Раньше это была студия дочки Антокольского. Ее звали Кипса, потому что Антокольский, когда она родилась, якобы взглянул на ее и сказал: это не человек - это Кипса какая-то. Кипса построила себе домик для того, чтобы уходить и работать. Она была художница. После нее остались всякие причудливые наросты коры, корневища, прекрасные абхазские кувшины - я все это сохранила, и дух прекрасной Кипсы там витает. Сама она прожила жизнь очень драматичную. У ее дочки Кати в девятом классе случился безумный роман с неким Мишкой, и она, пятнадцатилетняя, вышла за него замуж. И тогда начался безумный декаданс всего рода. Сначала Мишка стал воровать книги, и когда домашние возражали, он поднимал на них руку. Представляете, родственничка приобрели? Потом он стал наркоманом и втянул в это дело Катю. Он не дожил до тридцати пяти - умер от передозировки. А Катя пропала. Просто исчезла. У них осталось трое детей, потому что они, как люди глубоко безответственные, не ведали, что творили, и строгали детей, совершенно ими не занимаясь. Эти голодные дети бегали по всему поселку, их кормили чем попадя. И вот я думаю: мог ли знать великий Антокольский и его жена, во что превратятся труды их жизни, что станет с садом, который они выращивали? Я имею в виду сад человеческих отношений-

- Вы без внутреннего содрогания приобретали этот дом?

- В Пахре мне хорошо. Со мной соседствует вся советская культура - Рязанов, Бондарев, Зыкина, Бакланов, Боровик. И никто в Москву не рвется, потому что дома теплые, удобные, с телефонами, и воздух свежий. Мой муж живет в Москве, потому что у него другие предпочтения: диван, телевизор, газета. Я ему своего образа жизни ни в коем случае не навязываю, но и сама оставляю за собой право жить так, как хочу. Живу в замечательном березовом углу - сорок берез бьются в окна и двери. Домик весь деревянный, называется щитовым - это когда доски, а между ними вата. Настоящая вата, как в одеяле, а не стекловата какая-нибудь: я сама видела, когда домик перестраивали и пробивали стену. Благодаря котлу и батарее он выдерживает до тридцати градусов влегкую. А дочкин кирпичный дом до семнадцати градусов терпит, а потом становится холодным, как склеп. Я не люблю его, даже редко бываю там. Камень, белые оштукатуренные стены - все это не близко моей душе. Роскошь не по мне, потому что мои корни - не царские и даже не дворянские. А может быть, я просто скромный человек. Внутренне.

- Любители роскоши вас раздражают?

- Я даже и не думала об этом. Нет, моя дочка любит роскошь и меня этим не раздражает. Но Гриша Горин сказал как-то замечательную фразу: можно жить жадно, а можно жить скромно. Он, Гришка, скромно живет, но хуже от этого не становится. Понимаете, есть необходимое и достаточное. Вот у нас в поселке года два назад отстрелили парня. Причина одна - деньги. Или не отдал, или не поделился, или много захотел.

- Как известно, необходимое и достаточное - понятия относительные. Каждый имеет свои представления на этот счет.

- Ну, если встать на этот путь, тогда мало будет всегда, потому что много не бывает. А если принять точку зрения Гриши Горина или мою, то все иначе. Нет, я не считаю, что бедность украшает человека. Я считаю, что она его унижает. Возникают проблемы, которые мешают тебе быть самим собой. Ты вынужден с чем-то считаться, к чему-то приспосабливаться Униженная улыбка на лице появляется, что-то нищенское внутрь тебя проникает. Но большого богатства мне не надо. Может быть, я так говорю потому, что богатой никогда не была, не знаю вкуса богатства. Да у нас по большому счету мало кто его знает - вот Брынцалов на минуточку вкусил, еще кто-нибудь. Не исключено, что стань я богатой - появилось бы новое мироощущение, которое потребовало бы неизвестно чего-

"ЛЮДЕЙ ГУБИТ ОДИНАКОВОСТЬ ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ-"

- Сейчас настало время, когда на меня работает мое имя. Меня знают, мои книги любят. Я так удивилась, когда мы с Данелией столкнулись около лифта в гостинице на "Кинотавре", и он вдруг спросил: ну что, ты всегда к этому стремилась - теперь довольна? Конечно, довольна.

- Значит, тщеславие вам по-прежнему не чуждо?

- Дело вовсе не в тщеславии. Это просто приятно.

- Вы свободно себя чувствуете в пестрой фестивальной тусовке?

- Господи, да я их всех знаю. Идешь: здравствуй, здравствуй, здравствуй- С ума сойти можно. А можно встретить очень интересного человека, которого раньше не знала. В Гатчине я познакомилась с Баадуром Цуладзе, которого помнила только по "Не горюй!" Это замечательный добрый уродец с бесподобной энергией лица. В фестивальной толпе он мне в тысячу раз интереснее, чем иной молодой красавец. Вообще настоящий талантливый грузин - это, я вам скажу, дорогого стоит. Это вещь.

- Вы никогда не сталкиваетесь с недоброжелательным к себе отношением?

- Нет. Либо ноль, либо плюс. Я чувствую, как на меня смотрят издалека, приглядываются, прощая мне заранее все. Я не обольщаюсь на свой счет - наверняка есть люди, с которыми мы несовместимы, но в лицо они мне этого не говорят. Наоборот. Там же, в Гатчине, ко мне подошел молодой мужчина и спросил, не могу ли я дать автограф его жене. Она сама стеснялась обратиться. Я сказала: конечно. Где-то там расписалась. Его жена подняла на меня потрясенные глаза и говорит: смотрю я на вас - и будто другая жизнь- А я смотрю на нее и думаю: какая другая жизнь? Вот женщина красивая, вот ее муж, красивый парень, вот их прелестная девочка лет десяти - чего еще надо, чего не хватает? А ведь ей чего-то не хватает, и ей кажется, что именно у меня это есть. Людей губит и убивает одинаковость повседневной жизни. Когда понедельник, вторник, среда. четверг и так далее капают тебе на темя тяжелыми каплями - это же китайская пытка. И человек уже не видит того счастья, которое ему дано. Сама жизнь, здоровая семья - это же счастье невероятное. И я знаю, что эта женщина ошибается, что она хорошо живет, но не говорю ей этого - просто смотрю на нее и улыбаюсь-

"МОИ ВОКЗАЛЫ УЖЕ СТОЯЛИ-"

- Я пишу медленно. Примерно книжку за год, то есть страниц двести сорок. Не могу сесть за машинку - и бах-бах-бах. Да еще по телефону говорить. Нет, я обязательно должна войти в состояние. Сосредотачиваюсь и как бы ухожу в другую реальность, а потом три часа проходит - стоп, рука останавливается. Значит, больше писать не надо. Если не идет, я не пишу. Иначе не понимаю - зачем? А вот Юлиан Семенов, царство ему небесное, который тоже жил на Восточной аллее, писал по двадцать страниц в день - то есть мою годовую норму за месяц выдавал.

- Вы как-то обмолвились, что личную дискомфортную ситуацию всегда стараетесь обернуть себе во благо: пишете об этом рассказ и продаете за большие деньги. Вас этот принцип всегда выручает?

- Насчет больших денег я погорячилась. Но когда что-то тебя задевает, об этом хочется написать. Я однажды спросила Лию Ахеджакову: какая у тебя пусковая кнопка? Она говорит: я жалуюсь. Это очень правильно. По-моему, так у всех происходит. Есть подсознательное стремление ощутить чье-то соучастие. Правда, когда я пишу о слишком личном - ничего не выходит. Три года назад сломала ногу, и в связи с этим у меня была масса впечатлений - интересных и драматических. Я написала об этом - плохо получилось. Писать надо о вечном. Впрочем, никто сам для себя ничего не решает - все уже решено. Гениальный человек Феллини гениально сказал мне: я никогда ничего не делал для того. чтобы все случилось так, как случилось: я просто ехал на поезде от одной станции к другой, а вокзалы уже стояли. Мои вокзалы тоже стояли. Значит, все зависит от того, какие вокзалы тебе уготованы. - А как вы встретились с Феллини? - Дело в том, что наши власти решили отразить величие перестройки силами мирового киноискусства. Ну, чтобы Бергман, Феллини и все остальные создали по фильму о перестройке. Обратились к правительству Италии, те послали письмо к адвокатам Феллини. Он ехать в Россию отказался, но сказал, что не прочь поговорить с кем-нибудь из русских. Как раз в это время вышла моя книга в итальянском издательстве "Тартаруга". Ее и подсунули Феллини, который прочитал и сказал: у нее добрый талант, она воспринимает жизнь не как испытание, а как благо. Когда меня позвали на разговор, я некоторое время не могла улететь. В нашей стране запросто можно иметь билет на самолет, но не иметь возможность улететь. Потом все утряслось, я оказалась в Италии, нас познакомили с Феллини, мы трижды встречались. А через полгода он умер. - Он в то время был уже плох? - Плох он не был. Феллини тогда было семьдесят два года, разве это много? Он умер потому, что все уже совершил. Прибыл на поезде к последней станции, и его топливо кончилось.

- Отработал дискету?

- Да. Он уже явно чувствовал шум приближавшейся смерти. Я запомнила, как он, шаркая, шел к своей машине, безучастно глядя вперед- Феллини открыл новый способ видеть и мыслить. Таких очень немного в современном кино. На мой взгляд, всего трое: Феллини, Герман и Тарковский. Все остальные углубляли, улучшали, но своего не предложили. Может быть, еще Бергман, но мистическая сторона жизни мне не открыта. Правда, я и Тарковского воспринимаю очень тяжело. Когда я смотрела "Ностальгию" по видику, то раз двадцать останавливала, выходила на кухню, пила воду, с ума сходила: зачем все это надо? Но все же досмотрела до конца, и этот фильм остался во мне. Фильмы Тарковского имеют послевкусие. Вот смотришь - скучно, а досмотришь до конца - правильно сделаешь. Откровенно говоря, интеллект не самая сильная моя сторона. Моя сильная сторона - интуиция и талант, который на самом деле тоже не что иное, как интуиция...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница