Содержание номера Архив Главная страница


Моисей КАГАНОВ (Белмонт, МА)

ЛАНДАУ - КАКИМ Я ЕГО ЗНАЛ

Ландау Лев Давидович (1908-1968), глава школы физиков-теоретиков СССР. Научные интересы охватывали магнетизм, физику низких температур, физику твердого тела, атомного ядра и элементарных частиц, плазмы, квантовую электродинамику, астрофизику. Автор классического курса теоретической физики (совместно с Е.М.Лифшицем), переведенного на многие языки. Нобелевская премия 1962 год.
Иллюстр. энциклопед. словарь. БРЭ, М., 1995.


Хроника жизни Л.Д.Ландау такова. Родился 22 января 1908 года в Баку. Отец - инженер-нефтяник, мать - врач. Кончил школу в 13 лет. Математические способности проявились очень рано. Шутил, что интегрировать научился лет в 12, а дифференцировать умел всегда.

В 1922 году поступил в Бакинский университет, учился на двух факультетах: физико-математическом и химическом. Интерес к химии сохранил на всю жизнь. Часто поражал знанием химических формул. В 1924 году перешел на Физическое отделение Ленинградского университета. Ленинград в те годы - главный центр советской физики. Здесь Ландау приобщился к новой физике.

В 1927 году Л.Д. закончил университет и стал аспирантом, а в дальнейшем сотрудником Ленинградского физико-технического института. В 1926 и 1927 годах опубликовал первые работы по теоретической физике. Особенно интересна работа 1927 года.

В 1929 году Ландау проводит полтора года за границе в научных центрах Дании, Англии и Швейцарии, знакомится с ведущими физиками-теоретиками того времени. Наиболее важным для него было пребывание в Копенгагене у Нильса Бора, которого Ландау с тех пор считал своим учителем. Позже Ландау был в Копенгагене еще два раза: в 1933 и 1934 годах. С 1934 года до конца жизни не выезжал за пределы СССР. По отношению к Ландау "железный занавес" был непроницаемым.

В 1932 году Ландау переехал в Харьков, возглавил теоретический отдел вновь организованного Украинского физико-технического института (УФТИ). Одновременно преподавал, а с 1935 года заведовал кафедрой общей физики в Харьковском университете.

Одновременно с большой исследовательской работой началась его деятельность как учителя. Он планомерно и сознательно создавал то, что потом получило название Школы Ландау: окружил себя молодыми, способными учениками, продумал "теоретический минимум" - перечень знаний по теоретической физике, необходимый для самостоятельной работы; в Харькове появилась идея и началось осуществление программы полного курса теоретической физики - будущего "Ландау и Лифшица".

В 1937 году в УФТИ начались "дуэли на доносах", были арестованы коллеги Ландау. Чувствуя приближение "его очереди", Ландау "удирает" - принимает приглашение П.Л.Капицы занять должность руководителя теоретического отдела Института физических проблем (ИФП) - института, созданного для Капицы. "Бегство" не помогло. В 1938 году Ландау арестовывают. В тюрьме он провел год и был выпущен благодаря героическому вмешательству П.Л.Капицы, взявшего Ландау "на поруки". Думаю, никто не представлял в те годы, что такое возможно. После освобождения, до самой смерти в 1968 году, Ландау непрерывно был сотрудником ИФП. В стенной газете, выпущенной к 50-летию Ландау (1958 году), время пребывания в тюрьме было обозначено как "перерыв в биографии".

Автомобильная катастрофа. 7 января 1962 года Ландау оказался на грани между жизнью и смертью. Несчастный случай всколыхнул всю физическую общественность, вызвав спонтанную и мгновенную реакцию.

Вот как описал это Д.Данин в своем очерке "Товарищество" Литературная газета 21 июля 1962 года.

"С первого дня начался подвиг товарищества... Их стихийно возникший штаб обосновался в кабинете главного врача 50-й больницы и стал круглосуточным организационным центром по безусловному, сверхсрочному выполнению всех велений лечащих врачей.

87 теоретиков и экспериментаторов стали участниками этого добровольного спасательного содружества. Появилась алфавитная книга с телефонами и адресами всех и вся - лиц и учреждений, связь с которыми могла потребоваться в любую минуту. Там было записано 233 (!) телефонных номера - другие больницы, автобазы, аэродромы, таможни, аптеки, министерства, места возможного пребывания врачей-консультантов.

В самые трагические дни, когда казалось, что "Дау умирает", а таких дней было по меньшей мере четыре, у входа в семиэтажный корпус больницы дежурило 8-10 автомашин...

Когда от машины искусственного дыхания зависело все, 12 января один теоретик предложил немедленно изготовить ее в мастерских Института физических проблем. Это было не нужно и наивно, но как удивительно по движению души! Физики доставили машину из Института по изучению полиомиелита и принесли ее на руках в палату, где задыхался Ландау. Они спасли своего коллегу, учителя, друга.

Всего не рассказать... Это было настоящее братство физиков..."

То, о чем я попытаюсь рассказать, происходило приблизительно в течение 10 лет перед 1962 годом. Это десятилетие, когда я был знаком с Ландау, вместило много ярких впечатлений.

На семинаре. Семинар, которым руководил Ландау, вошел в историю теоретической физики. На нем можно выступить с работой из любой области теоретической физики. И не просто выступить, но и получить квалифицированный совет. Либо во время доклада, либо до - при предварительном обсуждении с Дау. (Так называли его близкие и не очень близкие друзья, Л.Д. это обращение нравилось.)

В семинаре принимали участие разные люди - и по возрасту, и по положению, и по квалификации, и по внешнему виду, но всех объединяло одно: происходящее здесь интересовало их более всего в жизни. Страсть, с которой выступали, огорчения, которые испытывали, когда их прогоняли от доски (такое случалось нередко - докладывать было трудно), не омрачались никакими побочными соображениями. На семинаре господствовала наука - наука как таковая. Царила полная демократичность. Лев Давидович сидел спиной к залу, в первом ряду, и, хотя большинство докладчиков обращалось непосредственно к нему, он не был Председателем, Куратором (с большой буквы) - никакой торжественности, важности. Каждый участник мог в любую минуту прервать докладчика, требуя разъяснения или высказывая свое неодобрение. Этой возможностью пользовался и Ландау. Бытует много рассказов о жесткости Ландау в оценке работ, рассказов о том, как тот или иной выступающий был прогнан. Действительно, если выяснялась несостоятельность работы, или автор (либо докладчик, реферирующий чужую работу) не мог объяснить существа дела, он безжалостно лишался слова. Раздавалось сакраментальное: "Алеша, что у нас дальше?" Но следует помнить, что истинной причиной жесткости было абсолютно бескомпромиссное отношение Ландау к науке. Правильность или неправильность результата не зависит от того, получен он близким другом или совершенно посторонним. Ландау нередко защищал докладчика от нападок слушателей. До сих пор многие повторяют часто слышанную от него фразу: "Автор обычно бывает прав", за которой следовало: "Послушаем дальше..." Только обнаружение ошибки, некомпетентность выступающего либо неумение разъяснить прерывали доклад.

...Докладывает маститый ученый, весьма уважаемый и уважаемый заслуженно. Последние его работы, правда, вызывают настороженную реакцию, так как ученый дискутирует с Эйнштейном. Семинар проходит напряженно. Обычная процедура - ответы на вопросы по ходу доклада - не устраивает докладчика. Лев Давидович просит не мешать докладывающему и внимательно слушает. В конце первого часа (перед перерывом) Ландау встает и говорит, глядя на доску: "Вы ошиблись..." И точно указывает место, где допущена ошибка (весьма тонкая, заметим). Все, кто знает, как трудно со слуха разобраться в сути теорфизической работы, поймут, какое проникновение в чужую работу (подчеркнем - очень далекую от интересов Ландау в то время) было продемонстрировано.

Другой семинар. Другой докладчик, разбирающий чужую статью, кажется, из "Физрева" ("Physical Review" физический научный журнал. - Прим ред.). Недоразумение: слушатели (и докладчик тоже) не понимают метода вывода автора. Начинается шум. Лев Давидович встает, подходит к доске и выводит формулу. Вычисления проделываются аккуратно, в чуть замедленном темпе. Кто-то не выдерживает: "Дау, только без коэффициентов, достаточно оценки..." Быстрый, мгновенно соображающий, Ландау был педантичным, когда дело касалось вычислений, расчета. Сам великолепно "угадывающий" результат в сложнейших задачах, он требовал строжайшей доказуемости от всех. Конечно, и от себя. "Угадка", т.е. интуитивные соображения, хороша только как наметка, как необходимый этап при формулировке строгой постановки задачи.

Каждый мой приезд в Москву (я жил тогда в Харькове) приноравливался к семинару, и каждое заседание, на котором удалось присутствовать, воспринималось как своеобразный праздник. Сходство с праздником усиливалось толкотней в коридорах (до и после семинара, в перерыве), взволнованными лицами, особым гулом - свидетельством общего возбуждения.

Все, что происходило на семинаре, было так непохоже на то, что окружало нас за пределами зала Института физических проблем, настолько не вязалось с советской действительностью, что невольно воспринималось, как крамола, как глоток свободы. И, возможно, это - главное, чего мы не можем забыть.

Вне семинара. Мне повезло: я не только "пробивал" через Ландау почти все свои работы, участвовал в его семинаре, слушал его доклады, но и много разговаривал с Львом Давидовичем. Разговаривал о науке, о философии и об истории, о своих личных делах, о событиях свежих - только что с газетной полосы - и о событиях отдаленных.

Одна из замечательных черт Ландау: он всегда был самим собой, никогда не важничал (А.И.Шальников назвал его самым не важным человеком, какого он знал).

Ландау в то время думал о реформе образования и, будучи на приеме в Кремле, хотел изложить Хрущеву свою точку зрения. По-видимому, тому об этом доложили, и он захотел поговорить с Ландау. Не знаю, как воспринял Хрущев эти идеи. Присутствующие при разговоре обратили внимание на то, что по поведению Ландау невозможно было определить, с кем он говорит. Он был самим собой...

При этом Дау любил (по его же словам) покрасоваться, т.е. показать себя с наилучшей стороны. И это ему удавалось. Его популяризаторские выступления, всегда очень лаконичные, сопровождались восторженным оханьем слушателей.

Широта физической эрудиции Ландау общеизвестна. Ландау - один из последних физиков-энциклопедистов.

С 1937 года Ландау не бывал в УФТИ: слишком тяжелы воспоминания. Но в середине 50-х годов он решил посетить институт, который так много значил в его биографии. Интерес сотрудников УФТИ был огромен. Кроме лекции перед сотрудниками, программа посещения включала знакомство с деятельностью различных научных групп института. УФТИ всегда отличался своей многотемностью.

Кирилл Дмитриевич Синельников, директор УФТИ в те годы, болел и уступил Льву Давидовичу свой кабинет. И вот в кабинете "воцарился" Ландау в окружении физиков-теоретиков. А через кабинет "проходили" УФТИ-ские физики и рассказывали о своих работах. Ландау был, что называется, в форме. Он живо интересовался всеми направлениями, задавал вопросы, давал советы. Поражало, что через несколько минут после начала беседы на совершенно новую тему Лев Давидович был совершенно в курсе дела. В Ландау поразительным образом сочеталась быстрота реакции с осведомленностью и глубиной понимания. Ничего похожего я ни у кого не видел.

Совершенно без скидок Ландау присваивал физикам, и себе в том числе, ранг, которого они, по его мнению, заслуживали.

Вспоминается разговор, демонстрирующий строгое отношение к оценкам. Как-то, придя в "Физпроблемы", я встретил Исаака Яковлевича Померанчука, который с обычной своей экспансией сказал: "Мэтр (Исаак Яковлевич часто называл так Дау, что не мешало ему на семинаре иногда заявлять: "Мэтр! Ты говоришь ересь!") сделал свою лучшую работу". Речь шла о свойствах нейтрино, о сохранении комбинированной четности. Зная любовь Льва Давидовича к точности в оценках, я решил проверить это утверждение у Ландау. Дау не согласился, сославшись, что работу все сразу поняли, да и само открытие, по сути дела, носило коллективный характер. "Какую же свою работу вы считаете лучшей?" - спросил я. - "Теорию сверхтекучести гелия. Ее до сих пор многие не понимают". Работа "Теория сверхтекучести гелия II", опубликованная в 1941 году, была удостоена Нобелевской премии 1962 года.

Демократичность в окружении Ландау была очень откровенная; мне не хочется употреблять слово "нарочитая", так как простота отношений была естественной. Многие говорили друг другу "ты", многие говорили "ты" Ландау, никого не удивляли споры (иногда в резкой форме) между учеными совершенно разного возраста и положения.

Убежден, что многих именно демократичность и простота отношений в школе Ландау отпугивали. Окружавшие Дау казались компанией близких друзей (многие действительно дружили). А в такую компанию трудно войти взрослому человеку. Поэтому школа Ландау (в те годы, когда я знал его) росла за счет молодежи, которая легче преодолевала барьер психологической несовместимости.

Некоторая изолированность (наверное, более точное слово - обособленность) школы Ландау была связана еще с одним обстоятельством. Научная близость, сильное взаимодействие породили своеобразный язык научного общения. Язык, который хорошо понимали все физики-теоретики, близкие Ландау (стоит подчеркнуть очень высокий профессиональный уровень школы Ландау), и к которому надо было по меньшей мере привыкнуть. Свою работу необходимо было "уметь рассказать". Некоторым это давалось легко, а другие, даже делавшие вполне хорошие работы, так и не сумели постичь премудрости языка Ландау.

Для Ландау очень много значило первое впечатление. Неудача при знакомстве часто навсегда лишала человека возможности тесного общения с Ландау. Иногда к таким неудачникам (непризнание Ландау ничем организационно не грозило) он был явно несправедлив. Об одном физике-теоретике он несколько раз говорил одно и то же: "Если дать ему продифференцировать l(ax), он получит 1/ах".

Дружеские отношения в окружении Ландау и дружба его со своими учениками не означала попустительства. "Грехи" не прощались. Я знаю по крайней мере два случая применения "санкций". Один раз - за грубо ошибочную работу, а другой - за нецитирование: использование метода изложения трудного вопроса без ссылки на первоисточник - на один из томов Курса теоретической физики. В обоих случаях санкции означали удаление: какое-то время Ландау "не замечал" провинившихся.

Вне физики. ...Конференция по физике низких температур в Киеве (1961 год). Ландау, который в это время увлечен теорией элементарных частиц, все же приехал; много, активно общался со всеми делегатами. Его, как всегда, "доят". Каждый использует удобный случай получить совет, рассказать о последнем результате.

В конце конференции всех участников повезли в Канев. На обратном пути человек 10-12 собрались в салоне вокруг Дау, читали стихи. Хотя никакого соревнования не было, но победителем, пожалуй, был Дау. Он знал на память и хорошо читал массу стихов. Друзья поддразнивали Дау, говоря, что у него инфантильный литературный вкус. Он любил Драйзера больше Хемингуэя. Ему нравились бытовые драмы в театре. Но... Когда Лев Давидович впервые услышал одно из наиболее глубоких, философских стихотворений Пастернака, его "Гамлета" ("Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку..."), он не мог с ним расстаться. Тут же вытащил свою записную книжку и аккуратным бисерным почерком переписал стихотворение.

Однажды (дело происходило во время какого-то "скучного" доклада на ученом совете "Физпроблем") я, прочитавший перед этим популярную статью о навигационном устройстве птиц, пытался поговорить на эту тему с Дау. Он довольно равнодушно отнесся к моим словам и сказал, что прежде чем рассуждать о правильности или неправильности тех или других гипотез, надо познакомиться с проблемой по существу, не из вторых рук.

Льва Давидовича никогда не привлекали модные увлечения читательской аудитории: снежный человек, телепатия, летающие тарелки и т.п. Большинство подобных увлечений он считал интеллигентским суеверием и остро высмеивал. Как-то, готовясь к 50-летию Дау, поставили под диван магнитофон и записали его высказывания по подобным вопросам. К сожалению, запись оказалась весьма несовершенной, и поэтому ее мало знают, но без улыбки нельзя слушать едкие и весьма определенные суждения Льва Давидовича.

(Продолжение см. Вестник #6(187))


Содержание номера Архив Главная страница