Содержание номера Архив Главная страница


Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ВСЁ ПУСТЯКИ В СРАВНЕНИИ С ВЕЧНОСТЬЮ

МХАТ снова показывает "Три сестры" в Нью-Йорке, и в этом есть что-то символическое. В двадцатом столетии он привозит эту пьесу в Америку в третий раз: первый - во время гастролей 1922-23 года, в свою золотую пору, еще не тронутую мертвящим дыханием коммунистической идеологии; второй - в 1965 году, вместе с "Кремлевскими курантами" Погодина, миссия которых, видимо, заключалась в идеологическом балансе безыдейной чеховской пьесы. Сейчас Ефремов привез "Трех сестер" без догрузки и в новой версии, которая, по замыслу, должна была быть очищена от всяких наслоений и максимально приближена к тексту. Задача титаническая, ибо за свою столетнюю сценическую историю "Три сестры" обросли таким количеством версий, что докопаться до первоосновы будет нелегко. Да и кто его знает, какая она, эта первооснова? Чехов столь многолик и несчерпаем, что находит оправдание для любой трактовки. Все семь спектаклей идут в Бруклинской музыкальной академии.

Если честно, то больше всего мне в этом спектакле понравились декорации Валерия Левенталя. Одноэтажный приземистый дом Прозоровых. Не дом - усадьба. С портиком, с колоннами. (Хотя, если следовать Чехову, дом должен быть двухэтажный: на первом этаже живет доктор Чебутыкин. Ну, да ладно, не будем придираться.) Дом со всех сторон обволакивает березовая роща, уходящая куда-то ввысь, под колосники. Березы несколько раз меняют свое убранство - в зависимости от времени года. Весна. Начало мая. Березы еще не распустились. Поворачивается круг, и мы вместе с толпой гостей входим в гостиную Прозоровых. Именины Ирины. Все очень ярко и празднично. Сквозь огромные арочные окна льется солнечный свет. Звучит торжественная музыка Скрябина.

Российский провинциальный полувоенный бытовой уклад воспроизведен в спектакле со знанием дела и любовью. В нем главное - традиция. Самовар не поставят ни минутой раньше, когда положено "чай кушать". Вершинин так и ушел, не напившись чаю, а уж как намекал: "Полжизни за стакан чаю!" Ряженых на масленицу отменили, и все ходят, как в воду опущенные. Как же так: масленица и без ряженых, хотя сестрам не до того - настроения нет, да и денег. Маша ушла с именин сестры, у нее, видите ли, "мерехлюндия". При отце бы попробовала. С разрушения уклада все и пошло.

Разочарование начинается с явления Вершинина - Станислава Любшина. Он никак не соответствует нашему представлению: невысокий, неказистый, словом, не Станиславский. Всему городу рассказывает о своем несчастливом браке и двух девочках, а Маше клянется, что говорит только ей и никому больше. За что же она его полюбила? За муки, конечно, русские женщины любят утешать. За то, что говорит красиво, возвышенно, хоть и не совсем понятно. И еще за то, что он - военный, а военные, по глубокому Машиному убеждению, самые умные, самые честные и порядочные люди на свете. А монстр Соленый? Он ведь тоже военный, капитан. Ну что ж, в семье не без урода. Вот и Тузенбах, прослуживший не один год, уходит в отставку: "Я некрасив, какой я военный?" Как будто в армии одни красавцы.

В спектакле, и без того небогатом актерскими удачами, работа Виктора Гвоздицкого - Тузенбаха удручает. Да, Тузенбах некрасив, порой даже жалок, но это не значит, что его надо изображать этаким колченогим клоуном с идиотской улыбкой ученика кулинарного техникума: по благородству, по душевной красоте и деликатности он вполне тянет на героя в этой безгеройной пьесе. Даже ответственнейшую сцену прощания с Ириной перед дуэлью актер провел на шутовской ноте.

С любовными сценами в спектакле не все слава Богу. Актеры словно стесняются быть сентиментальными и романтичными. Из опасения показаться старомодными, что ли? Слова любви произносятся вперемешку с бытовыми репликами самым что ни на есть будничным тоном. Вершинин объясняется в любви к Маше во время рассказа о семейном скандале; Кулыгин (Андрей Мягков) на весь дом объявляет, что его жена его любит, и тут же советует, как лучше сохранить ковры от моли. Андрей (Дмитрий Брусникин) объясняется в любви к Наташе (Наталья Егорова) нудным прерывистым монотонным голосом, бегая из угла в угол. Сценическое обаяние пьесы, полное недосказов, недомолвок, умолчаний, движений рук, взглядов куда-то исчезает. Ни в одной чеховской пьесе так не важен подтекст, как в "Трех сестрах". Чехов словно испытывает актеров, заставляя их героев перебивать друг друга, вставляя в их реплики бессмысленные фразы и словечки вроде чебутыкинского "Тарара-бумбия, сижу на тумбе я", Машиного "У лукоморья дуб зеленый", или переклички Маши и Вершинина: "Тра-та-та, Тра-та-та". Этот тайный код влюбленных должен сказать об их отношениях больше, чем самые пылкие признания в любви, но он не говорит ничего. После спектакля мне позвонил знакомый, не слишком искушенный в перипетиях чеховской пьесы, и спросил: "Я так и не понял: было у Маши с Вершининым что-то или не было?"

Перечитывая пьесу, которую знаешь, кажется, наизусть, всегда находишь какие-то ранее незамеченные штрихи. Например, подарки. Скрупулезное отношение Чехова к деталям исключает случайности. Председатель земской управы Протопопов, которого не пригласили, присылает пирог. Офицеры Федотик и Родэ приносят огромную корзину цветов. Учитель Кулыгин, Машин муж, дарит свою книгу "История гимназии за 50 лет", которую он ей однажды уже подарил. Циник и пьяница Чебутыкин (интересная работа Вячеслава Невинного), задолжавший сестрам квартирные за восемь месяцев, дарит дорогой серебряный самовар. Брат Андрей (артист Дмитрий Брусникин) дарит... рамочку собственного изготовления. Сестры с гордостью демонстрируют эту рамочку Вершинину, и он "философствует", размахивая ею, - точно подмеченное режиссером духовное родство двух столь несхожих персонажей.

Успех Вершинина у сестер Прозоровых прежде всего объясняется тем, что он из Москвы. Москва для них не просто город, где они родились, это идефикс, фетиш, мания. Казалось бы, чего проще: продать дом, сложить пожитки, и с Богом!

Когда-то одна маленькая девочка рассказывала мне, что, насмотревшись "Трех сестер", она спросила маму-артистку: "Мама, а почему они не купят билет на поезд и не поедут в Москву, если им так хочется?" Вот именно. Потому что переезд - это хлопоты, это труд, это заботы. А трудиться сестры, кроме Ольги, умеют лишь в мечтах: жизнь под началом отца-генерала лишила их всякой инициативы. Он решил за них, чему им учиться, какую карьеру избрать, за кого замуж выходить. Вот и Машу "выдали замуж" в 18 лет. И Андрей стал ученым "по желанию отца".

Вырождение российской интеллигенции воплощено в Андрее Прозорове. Дмитрий Брусникин, не снимая этой темы, подчеркивает патологию в поведении своего героя. Его Андрей подчеркнуто асоциален, ему претит любое общество; сестры буквально за руки вытаскивают его из комнаты, чтоб представить гостям, и он снова прячется при первом удобном случае. Он без конца пиликает на скрипке - даже по время пожара, и этот скрежещущий звук, усиленный динамиками, сопровождает весь спектакль.

В спектакле вообще много странных людей. Может быть, Антон Павлович как врач питал слабость к патологии? Один озлобленный параноик Соленый чего стоит! Работу Алексея Жаркова можно было бы считать удачной, если бы до зрителей долетела хотя бы половина его объяснения с Ириной. Федотик (Александр Алексеев) и Родэ (Андрей Давыдов), подобранные по принципу Пат и Паташон, устраивают в гостиной цирковой аттракцион - это еще куда ни шло, но в сцене пожара Федотик в одном нижнем белье пританцовывает от радости, что у него все сгорело. Кулыгин мечется по сцене в поисках жены, трогательный, жалкий и смешной.

Ну а что же три сестры? Нельзя сказать, что актрисы играют плохо. Напротив. Роли выверены, продуманы, у каждой есть свой пик. У Маши (Вера Сотникова) это прощание с Вершининым, у Ирины (Полина Медведева) - сцена истерики в третьем акте, у Ольги (Ольга Барнет) - спор с Наташей из-за няни.

Мне больше импонирует старшая, Ольга, - заботница, умная и бесконечно усталая от своего общественно-полезного труда. Тревога за сестер и брата, все муки стародевичества отражены на ее лице. В финале есть замечательная сцена, когда сестры, узнав о смерти Тузенбаха, бьются, мечутся, как подстреленные птицы, плача, обнимая друг друга, опираясь на друг друга, падая и снова поднимаясь. Дом куда-то исчезает, и все сценическое пространство занимает осенняя березовая роща. Гремит оркестр - это уходит из города полк, а с ним уходит жизнь трех сестер. Этой бы метафорой и окончить спектакль, но нельзя! Нельзя! Чеховский текст сакрален. Ирина и Ольга еще должны произнести заключительные монологи о том, что надо работать, работать, что еще немного, и они узнают, зачем живут, зачем страдают...

Мне не хватает яркой индивидуальности, которой были отмечены прославленные исполнительницы этих ролей на сцене МХАТа, каждая из которых создавала образ такой силы, что воспоминания о нем передавались из поколения в поколение. Ветераны МХАТа - Ия Саввина (Анфиса), Владлен Давыдов (Ферапонт), Вячеслав Невинный (Чебутыкин) вынуждены, увы, играть "возрастные роли", но делают они это мастерски: старая школа сказывается. Но нам, помнившим их молодыми и красивыми, становится немного грустно.

Так ради чего Олег Ефремов возобновил эту знаменитую пьесу, насчитывающую сто лет сценической истории, пьесу, с которой связаны лучшие страницы русского театра? Марина Лахман в своей статье в "Нью-Йорк таймс", предшествующей гастролям, внесла в этот вопрос некоторую ясность. Ефремов утверждал, пишет Лахман, что хотя Чехов и не был экологом, в его пьесах человеческое существование теснейшим образом связано с природой, со сменой времен года, со всем круговоротом жизни на Земле, с Космосом. Чехов, больной туберкулезом, особенно был чувствителен к перемене погоды, климата, утверждал Ефремов, которого друзья в шутку прозвали "метеорологическим режиссером". "Это первая постановка, - говорил Ефремов, - где чеховские персонажи так зависимы от природных циклов. Весна, лето, осень, зима - все строится на этом" (обратный перевод с английского. - Б.Е.).

Я бы погрешила против очевидной истины, если бы утверждала обратное. Все мы, человеки, зависим от природы, ее циклов, ее капризов, ее стихийных бедствий, и все мы в этом смысле являемся частичками мироздания. Чехов и его герои, разумеется, - не исключение. И у него есть указания на погоду. Первое действие происходит в начале мая, сестры полны надежд. Но в прошлом году, вспоминает Ольга, когда в этот самый день умер отец, шел снег. Второе действие происходит три года спустя, зимой, на масленицу. Сидят дома при свечах. Тоска, разочарование, Андрей в карты проигрался, жизнь не имеет смысла. Время года в третьем действии не обозначено, но вероятно все еще зима. Пожар, погорельцы выскакивают в одном белье, и сестры отдают им одежду. Крушение всех надежд. Андрей заложил дом, Ирина решает выйти замуж за барона.

Старый сад при доме возникает в четвертом действии. Через реку видна роща. Ранняя осень. Осенью грустно, умирают надежды, происходят расставания. Все очень хорошо ложится на текст. И хорошо смотрятся золотая роща и опавшие листья. Осенью ушли военные, был убит Тузенбах, и сестры начинают новую жизнь. "Теперь осень, скоро придет зима, - говорит Ирина, - и я буду работать, буду работать..."

А там и весна, пора любви, добавлю я. И снова оживут надежды. Жизнь продолжается. Но какими маленькими, незначительными кажутся человеческие страсти в этом величественном круговороте природы. И сам человек - царь природы, - как букашка в мироздании. Ведь не случайно же таким низеньким, приземистым на фоне величественной и вечной природы сделал дом Прозоровых художник! Воистину, все пустяки в сравнении с вечностью.

Вас утешает этот постулат? Меня не очень.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница