Содержание номера Архив Главная страница


Семен ВИГУЧИН (Нью-Йорк)

В КНИЖНОМ ЗЕРКАЛЕ - УКРАИНА

Что ныне - хотя бы в той или иной мере - может отразить положение, настроения, царящие, скажем, в той же Украине? Верховная Рада? Так она живет своей жизнью, отделенная от людей, избравших ее. Средства массовой информации? Они отражают мнения людей, субсидирующих эти издания, точнее - скупивших их на корню. Письма? Это зависит главным образом от материального положения, а значит, и точки зрения пишущих, которые ныне, как правило, стоят на противоположных полюсах достатка. На мой взгляд, лучше всего о сегодняшней Украине расскажут издающиеся там книги.

Не скажу, что в полной мере знаком с этой немаловажной стороной жизни Украины. И все же то, что порой достигает берегов Америки, все-таки определяет, чем сегодня дышат, чем живут люди. Под этим углом зрения и хочу рассказать о некоторых книгах, изданных там в последнее время.

ПЕРЕВЕРТЫШ

Первая - историографический труд профессора Петра Кононенко "Свою Украину любите". Естественно, на украинском языке. Что ж, тезис вполне правильный. Вопрос в том, как он реализуется.

Если бы книга в самом деле утверждала любовь к своей родине, немыслимой, как нам представляется, без любви к человеку и человечеству, - ее можно было бы приветствовать. Но, к сожалению, речь в ней не столько о любви к Украине, сколько о "праведной, исторически обусловленной" ненависти к России. Разумеется, с полным отрицанием всего того, что связывает эти народы, живущие вместе многие века. И, наконец, сквозная главная мысль: во всех бедах Украины - прошлых и нынешних - виновата одна только Россия.

Никто не станет отрицать, что имперская политика верховодов Советского Союза, их понимание "дружбы народов" сводились к неприятию и подавлению малейшего проявления национального достоинства. Любую "особенность" следовало немедля и решительно заклеймить как признак пагубного национализма. Однако же не стоит забывать и о том, что взаимодействие культур, литератур, и особенно влияние великой российской культуры с ее многовековыми традициями, обогащали любую национальную культуру и литературу.

Но, как говорится, другие времена - другие песни. И бывший комсомольский функционер, который сделал свою научную карьеру на работах (привожу их наименования. - С.В.), воспевающих "Общество - человек - герой литературы" (общество, конечно же, социалистическое), где "Торжество братства" (разумеется, с Россией), человек, который убеждал, что "Коммунистическая партия - высшее проявление народности", и развивал эту идею в работе "Партийность, народность и художественное новаторство", - этот "писатель и ученый" не просто поменял плюс на минус, а пытается доказать недоказуемое.

Вся книга пронизана тезисом: у Украины и России не было и нет общих корней. А если и есть что-то общее - это то, что Россия позаимствовала или просто присвоила себе. Украина и как нация древнее России, и государственность свою имела раньше и культуру - древнее.

Киевская Русь к России, оказывается, не имеет ни малейшего отношения. И для большей убедительности автор постоянно употребляет формулу "Киевская Русь (Украина)". Не смущаясь тем, что само слово Украина появилось гораздо позже, а вот Русь, русский, Россия - слова одного корня.

В подтверждение своих выводов приводит далеко не убедительные аргументы. Например, утверждается, что былины - это сугубо украинские произведения. А в доказательство приводит имена былинных героев: Селянинович Микула, Попович Альоша. Автор напрочь забывает о третьем богатыре - Илье Муромце. Потому что российский город Муром уж никак не привяжешь к Украине. И если Селянинович действительно ближе к украинскому языку, хоть слова "селянин", "селянский" с пометкой "устарелое" - имеются и в академическом русском словаре, то Альоша вовсе не то же, что украинское Олекса.

В пылу русофобии Петро (упаси Боже - не Петр, как прежде) Кононенко безапелляционно заявляет: "Ваша мать - Азия, а наша - Европа". И подкрепляет свою мысль словами Блока: "Да, азиаты мы с раскосыми глазами". А у меня в памяти корифеи украинской литературы Михайло Стельмах и Андрей Малышко - с теми же "раскосыми глазами". Малышко сам, помню, посмеивался, что в их казачьем роду где-то затесался безымянный татарин или монгол.

Но дело не в этом, а в том, что автор в своем неправедном гневе вырывает одну важную строфу из блоковских "Скифов", то есть забывает главное:

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья.
А если нет, - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века - вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Прочитав книгу Петра Кононенко, я лишний раз убедился сколь современен и поныне великий Тарас Шевченко, мечтавший в поэме "Юродивый" о том времени, которое наступит на Украине: "Когда дождемся Вашингтона,/ Да с новым праведным законом./ А вот дождемся ли когда?!"

НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ

Эта книга названа просто, хоть и многословно: "Владимир Щербицкий. Правда и вымыслы. Записки помощника: воспоминания, документы, слухи, легенды, факты". Написана она Виталием Врублевским, проработавшим почти 20 лет помощником первого секретаря ЦК Компартии Украины В.В.Щербицкого.

Книга вызвала двоякое чувство. Изначально хотелось поверить на слово автору, которого знал лично, сталкивался с ним по работе, встречался на отдыхе. Виталий Константинович производил впечатление человека эрудированного, интеллигентного (что, кстати говоря, не часто встречалось в ЦК), вполне искреннего. Надеялся, таким он и предстанет в книге. Ан нет. Книга, скажу без обиняков, не только разочаровала, но и вызвала прямое неприяние.

Своего шефа Врублевский рисует под углом своего субъективного восприятия. Что, разумеется, далеко не всегда соответствует действительности. В книге отчетливо просматривается трепетная ностальгия по тем временам, когда в ЦК "бурлила кипучая деятельность".

Автор утверждает, будто именно работа была "главной привилегией сотрудников ЦК... Да-да - трудная, напряженная, зачастую (? - С.В.) бюрократически-бумажная, а иногда и неблагодарная. Она была испытанием, хорошей школой, для многих трамплином в жизни и карьере (это уж точно. - С.В.)".

Плоды кипучей деятельности советской элиты все мы хорошо ощутили на себе. Поэтому, не тратя слов на ее анализ, перейду непосредственно к герою повествования - Владимиру Васильевичу Щербицкому, которого в узком кругу именовали В.В.

Вряд ли стоит также останавливаться на общеизвестном - постоянном и методичном сползании всей страны, и Украины в частности, в пучину упадка и беспредела. Отмечу только главный авторский тезис - Щербицкому мешали сделать Украину процветающей "московские бояре".

Остановлюсь только на самой трагичной странице жизни послевоенной Украины - на чернобыльской трагедии, а в этой связи и на позиции В.В.

Основную вину за чернобыльскую трагедию автор возлагает на московское руководство. А что же член Политбюро ЦК КПСС В.В.Щербицкий? Он, видите ли, был в неведении о том, что делается на Украине. В противном случае, утверждает Врублевский, В.В. "принял бы адекватные меры. Он не побоялся бы поставить под удар не только свою карьеру, но и гораздо более значительное".

А ведь убоялся! Хоть об опасности, исходящей от Чернобыльской станции - и до ее создания, и после, - предупреждали, предостерегали виднейшие украинские ученые-академики Патон, Антонов, Амосов и другие. А когда произошла авария и над всем народом нависла смертельная угроза, ЦК, возглавляемый Щербицким, провел массовую первомайскую демонстрацию, как обычно, с участием нескольких детских колонн. И здесь, по мнению автора, В.В. не виноват: получил, мол, приказ из Москвы не сеять панику. Масштабов же катастрофы не знал и не ведал.

Не знал? Тогда почему сразу же после демонстрации всю одежду школьников собрали, увезли и уничтожили? Приказ из Москвы? А если б не выполнил? Небось, не расстреляли бы. Всего-то Горбачев пригрозил: "Сорвешь демонстрацию - исключим из партии". Но тот, который, по словам автора, не побоялся бы подставить под удар свою карьеру, подставил под ядерный удар будущее любимой им Украины - ее детей.

"Серьезно, вдумчиво подходил В.В. к вопросам культуры... - пишет Врублевский, - проявлял заботу и об улучшении социально-бытового положения художественной интеллигенции... оказывал поддержку, если возникал вопрос о выделении престижной квартиры известному деятелю культуры".

О "писательской элите" (выражение Врублевского) власть заботилась всегда. Но именно при Щербицком получили прописку в каторжных колымских лагерях Василь Стус и Микола Руденко, был замучен в застенках КГБ Гелий Снегирев, выдворен из страны писатель с мировым именем Виктор Некрасов, назван вором и развратником, опозорен и осужден замечательный кинорежиссер Сергей Параджанов... Список вполне можно было бы продолжить.

Да, Щербицкий всячески поддерживал всесоюзные помпезные фестивали "Киевская весна" и "Золотая осень", проявлял особую заботу о строительстве комплекса, посвященного Великой Отечественной войне. И автор с умилением живописует, как "каждый, кто ранним утром подъезжает к Киеву с востока, не может не любоваться панорамой, которая открывается взору: на высоких киевских кручах сияют маковки древнего Печерского монастыря, и в легкой дымке возникает силуэт памятника, олицетворяющего великий народный подвиг".

Этот памятник, "сверкающий блеском стали", в Киеве нарекли "Стряпухой", "Бабой со сковородкой и макогоном". Он полностью исказил ярко-зеленые днепровские склоны с золотыми куполами Печёрской лавры - ту прекрасную панораму, которая испокон веков встречала подъезжающих с востока.

Почему-то позабыл Врублевский и о том, что как раз по инициативе В.В. был сооружен в центре города похожий на бульдозер беломраморный музей Ленина. Для этого была снесена, полностью изуродована красивейшая Владимирская горка. На протяжении веков она являлась не только исторической достопримечательностью Киева, но и особой экологической зоной города, которую выдающийся кардиолог академик Стражеско называл киевским Кисловодском.

Говоря об отношении Щербицкого к культуре, нельзя не коснуться также особого понимания В.В. национального вопроса. "Конечно, - читаем в книге, - он был интернационалистом. Но в такой деликатной сфере, как национальный вопрос, В.В. руководствовался решениями партии - и не более". Добавим от себя: рьяно руководствовался. И не только ими, но и собственными чувствами.

Об этом не так давно в "Литературной газете" писал Сергей Киселев, собственный корреспондент ЛГ по Украине. Процитирую его аналитические и вполне доказательные наблюдения: "Покойный Владимир Васильевич Щербицкий... евреев не любил. На дух их не выносил, не побоюсь этого слова... А более всего ему носы еврейские не нравились... Так вот о носах...

Киевские художники Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко создавали на Байковой горе Стену памяти возле городского крематория. Они отдали этой работе более десяти лет. Но работа явно не устраивала власть придержащих и "соответствующие органы", которые сигнализировали в ЦК.

С инспекционной поездкой на Байковую гору отправился сам Владимир Васильевич Щербицкий лично. Он-то первым и сказал во всеуслышание то, о чем между строк сообщалось в служебных докладных записках: носы, мол, у барельефов слишком большие. В общем, не того... В общем, не славянские. Слово "еврейские" произнести не мог даже самый главный коммунист республики - будто бы это было матерное ругательство". И подлинное произведение искусства, которому авторы отдали столько лет напряженного вдохновенного труда, в одночасье было залито бетоном - уничтожено навсегда, безвозвратно!

Не менее интересно читать и о личной жизни главы Украины." ...Щербицкий занимал квартиру в доме по ул. Десятинной... К середине 80-х годов дом на Десятинной (еще дореволюционной постройки) был поставлен на ремонт, а семья Щербицких перешла в здание по ул. Карла Либкнехта, 26. Здесь семья Щербицких занимала скромную квартиру на последнем, пятом, этаже (может, и без лифта, как во всех киевских пятиэтажках?! - С.В.). Отсутствовала даже комната для гостей. Когда в квартире оставались дети, всегда возникала проблема с ночевкой". Посочувствуем несчастной семье и уточним: "квартира" на Десятинной - это на самом деле четырехэтажное здание, примыкавшее к нашему издательству, в котором работали сотни сотрудников, и не уступавшее ему по размерам. И этот "дом дореволюционной постройки", кстати, до вселения Щербицкого, был подвергнут капитальной реконструкции. Так что в ремонте никак не нуждался.

А вот что касается дома по ул. Карла Либкнехта, 26, то здесь был снесен двухэтажный особняк - маленький архитектурный шедевр, выдержанный в стиле всего старого аристократического Печерска. На его месте возвели бесформенную железобетонную коробку, которую киевские острословы тут же нарекли "бункером". Обнесли его высоченным металлическим забором с глухими воротами. По верху, как пишет Врублевский, еще хотели установить острые пики, но затем отказались от этой затеи. Зато через потайную калитку В.В. попадал прямиком в здание ЦК.

Вечно скучающие розовощекие милиционеры, постоянно фланировавшие вдоль забора, с удовольствием рассказывали прохожим о "скромном" пятиэтажном жилище, которое занимала семья Шербицких с обслугой. И все. Что же касается ночлега детей, то резиденция Болгарского консульства, где жила дочь В.В. (она же жена вице-консула), находилась отнюдь не за горами. И квартира сына располагалась на той же ул. Карла Либкнехта (бывшей Левашовской, а ныне Шелковичной) в доме ╬5.

Сам же сын Щербицкого - Валерий был в Киеве фигурой весьма заметной. И не столько своей родословной, как особым поведением: устрашая прохожих и милицию, он на бешеной скорости, вопреки всем правилам дорожного движения, в вечном подпитии, проносился на автомобиле по дорогам города. Не без его участия бесследно исчез сын секретаря ЦК по сельскому хозяйству Борисенко. И следствие так и не нашло погибшего - отпрыска Щербицкого допрашивать не позволили.

Ответственность за то, что сын первого лица в республике был алкоголиком и наркоманом, хулиганом-уголовником, автор возлагает на милицию и врачей, "непорядочное окружение" и даже на мать. А вот сам державный папаша, который "с трибуны призывал воспитывать молодежь морально чистой", вовсе ни при чем.

Видимо, для того, чтобы отец меньше страдал, сына быстренько произвели в ученые, разумеется, со всеми званиями и регалиями. Но беспутная жизнь взяла свое: Валерий умер в возрасте 45 лет - всего лишь через год после смерти отца.

Еще один небольшой эпизод, свидетелем которого был я сам, очень хорошо характеризующий "скромность" Шербицких.

...У самой городской черты Киева, в девственном лесу, вдали от дорог и домов, а значит, и любопытного взора "простого люда", возвышалось белокаменное здание больницы 4-го управления Минздрава, именуемой по названию местности Феофания. Эдакая украинская "кремлевка", обслуживавшая номенклатурную верхушку и ее родню. Самые главные боссы имели особую клинику. Феофанией же разрешалось пользоваться номенклатуре рангом пониже, части творческой интеллигенции, отмеченной высокими званиями, премиями, ведущим сотрудникам республиканских газет и издательств. И меня, грешного, пару раз "скорая" прямо с работы доставляла в эту "святая святых" советских медучреждений.

В один из таких экстренных приездов в Феофанию моим визави по палате оказался известный украинский поэт Андрей Малышко. Когда я начал понемногу прогуливаться по этажу, Андрей Самойлович как-то повел меня в дальний конец коридора, где обычно поблескивала стерильной белизной вечно пустующая ванная комната - эдакое "архитектурное излишество". Ведь каждая палата имела свою ванную. На сей раз в просторном помещении было людно: несколько нянечек старательно терли кафельные стены каким-то душистым раствором, тщательно вымывали полы.

- Катя, - обратился к одной из них Малышко. - А что это вы который день все чистите да моете?

Пожилая женщина с трудом разогнула натруженную спину и спокойно проговорила:

- Вы ж, Самойлович, и так знаете. Что спрашивать...

- А все-таки, - не унимался тот.

- Так ведь теща Шербицкого умирает... А вдруг он на нее мертвую захочет посмотреть. А когда та помрет, ее сюда положат. Вот нам и приказано каждый день мыть и чистить. А когда она помрет - кто знает...

- Ото никак не пойму: смеяться над этой угодливостью или плакать, - вздохнул Малышко, когда мы возвращались от готовящейся временной усыпальницы еще живой вельможной тещи.

И последний штрих к "правдивой биографии" В.В. Автор пишет, что "на его текущем счету редко бывало свыше 20 тысяч рублей. Ни дач, ни лимузинов В.В. семье не оставил (действительно, дачи, и не одна, были государственными, как и машины. - С.В.). В его бумагах после смерти было обнаружено личное завещание. Вот этот документ, написанный, как утверждает автор, рукой Владимира Васильевича:

"На всякий случай

ДОРОГАЯ РАДУСЯ! (Рада Гавриловна - жена Щербицкого. - С.В.)

1. Это все наши многолетние сбережения - 55-60 тысяч рублей в сейфе, которыми ты должна разумно распорядиться..."

55-60 тысяч в 1989 году были деньги немалые. Но дело не в них, а в тексте завещания. На обороте обложки подана фотокопия завещания. И там этот пункт выглядит чуть-чуть иначе:

"1. Это все наши многолетние сбережения - 55-60 тысяч рублей (50 тысяч рублей еще в сейфе) (выделено нами. - С.В.), которыми ты должна разумно распорядиться..."

Этот небольшой нюанс указывает, что сбережения Щербицкого были вдвое больше, чем указал автор в тексте книги, и, главное, отражает суть данных воспоминаний - чуть-чуть подправить правду. А полуправда - это уже ложь.

В авторском предисловии Врублевский пишет, что в Англии существует обычай: ставить памятники историческим деятелям спустя 50 лет после их смерти. Так вот, подумал я, пройдет еще каких-нибудь 40 лет, прочтут потомки воспоминания Врублевского и решат, что пора ставить памятник выдающемуся деятелю конца второго тысячелетия В.В.Щербицкому. А так не хотелось бы...

ОЗАРЕННАЯ

Если предыдущие две книги я прочитал не без интереса, хоть первая вызвала резкое неприятие, а вторая - желание поспорить, то третью не просто читал, а перечитывал. Вернее, перечитывали многие - то вслух, то про себя. И снова - взялся о ней писать, положил на стол и не заметил, как опять перевернул последнюю страницу.

"Поэзии родные имена" - так назвала свою книгу воспоминаний, стихов и писем известная киевская поэтесса и крупнейший ахматовед Евдокия Ольшанская. А в качестве эпиграфа поставила свои же строки:

Есть у меня родные имена,
Их светом жизнь моя озарена.
Живут в душе наперекор летам
Ахматова, Тарковский, Мандельштам,
Самойлов, Чичибабин, Петровых...
В меня, покуда числюсь я в живых,
Впечатаны, как в камень письмена,
Поэзии родные имена.

А кроме того, Самуил Маршак и Михаил Светлов, Павел Антокольский и Вероника Тушнова, Вера Звягинцева и Елизавета Стюарт, "последний поэт Серебряного века" Ида Наппельбаум и "хранительница огня" Максимилиана Волошина - Мария Степановна.

Это лишь небольшой перечень тех, о ком Евдокия Ольшанская вспоминает с нежностью и теплом, с любовью, благодарностью, грустью. Рассказывает также о художнице Немановой, писавшей портреты Анны Ахматовой, о незабвенной Фаине Раневской и ее задушевной дружбе с Анной Андреевной.

Впечатляющий список? А он далеко не полон. Потому что тех, чьим светом озарена жизнь Евдокии Ольшанской и кому она дарит свет своей души, намного-намного больше.

Каждый рассказ-воспоминание заканчивается стихотворением, посвященным ушедшему из жизни учителю, другу, единомышленнику. А цикл "Пристало ей простое имя - Анна" - вершит венок сонетов Анне Ахматовой. И хоть Дуся (так мы, друзья, называем поэтессу) из скромности, разумеется, не привела слов Фаины Раневской о себе самой, я хорошо помню, как великая актриса писала, что по утрам вместо молитвы читает один из сонетов Евдокии Мироновны, посвященных Анне Ахматовой.

В стихах Ее, в их нежности и силе
Читаю повесть пережитых дней,
Ликую и печалюсь вместе с Ней.
И если бы сейчас меня спросили,
Зачем я и во сне и наяву
Твержу ее стихи, не уставая,
- Вопрос подобный странным признавая,
Я б отвечала: - Ими я живу! -
Не думайте, что узок мой мирок.
О, как же он в стихах Ее широк!
И не мирок, а мир - в красе и в силе:
- Любовь и смерть. - Россия. - Человек. -
Но не найти мучительней навек
Строки: "...Была со мной в моей могиле..."

Такие же трепетные и добрые, тихие и мудрые стихи разных лет собраны автором в отдельном разделе книги. Поэзия Евдокии Ольшанской не нуждается в представлении, к тому же я уже писал о ней. Попытаюсь подробнее рассказать о последнем разделе книги, который Дуся назвала (на мой взгляд, не совсем правильно) так: "Приложение. Письма". Это избранные места из переписки с Тарковским, Раневской, Антокольским, Чичибабиным и Стюарт.

Представляю, как трудно ей было отбирать их. Ведь только писем Фаины Раневской и особенно Арсения Тарковского - очень близкого по духу поэта и большого Дусиного друга - несколько сотен.

Какое счастье, что в наш век торопливых телефонных разговоров, скупых телеграмм и, чаще всего, сухих поздравительных открыток, благодаря таким людям, как Евдокия Мироновна и ее респонденты, не канул в лету столь прекрасный литературный жанр, как эпистолярный. Я не случайно сказал: "благодаря Евдокии Мироновне", потому что, прочитав интересную книгу того или иного поэта, узнав о нем или о любом человеке, каким-то образом связанном с Анной Ахматовой, она тут же садилась писать ему письмо. Так зарождалась переписка, затем и дружба на многие годы, на всю жизнь.

Я хочу отметить одну характерную деталь этой уникальной для нашего времени переписки. Как правило, талантливые люди бывают добрыми (исключения редки). Но в Дусиной переписке и исключений нет. Письма наполнены рассуждениями о творчестве, раздумьями о жизни. Они светятся добротой и искренней заботой о друге, пестрят восторженными восклицательными знаками и критическим отношением к собственной персоне, благодатной самоиронией.

"Радость у меня - пес-подкидыш и книги, - пишет, к примеру, Фаина Георгиевна, - пес очеловечен мною, следовательно, печален". "Анонимка убила Пушкина, - читаем в другом ее письме, - и гибель его - моя незаживающая рана".

"Какие недосягаемо прекрасные стихи пишет Зина Миркина, - восхищается Борис Чичибабин, - и как совершенно она перевела сонеты Рильке".

Почти в каждом письме - "Спасибо за книгу...", "Высылаю книгу!" "Наконец мне достали для Вас "Мери Поппинз, - радуется Арсений Тарковский и в следующем письме спрашивает. - А правда, Мэри Поппинз - прелесть... это душелечебная книга. Я ее перечитываю часто-часто, уже, вероятно, перечитал 10 раз".

А раз книга понравилась, то он ее спешит послать другу. И такие посылки с книгами, альбомами, грампластинками постоянно путешествуют из разных городов в Киев и из Киева тоже. По письмам вполне можно представить библиографию всего того лучшего, что появлялось в литературе со времен хрущевской оттепели.

А сколько в этих письмах озорства, тонкого юмора и доброй шутки. Ведь прав Арсений Александрович, когда пишет в одном из писем: "Кто-то сказал, что трагедия старости в том, что человек остается молодым. Верно - люди никогда не становятся взрослыми: все - то хорошие, то плохие мальчики и девочки..." И потому вдруг читаем: "У нас был добрый пес Топсик... Он был поэт, писал стихи "Красота собаки":

Красота у собаки -
Борода, усы, баки.

И тут же дорисован портрет доброго пса в очках и с цветочком в лапках.

Павел Антокольский в благодарность за присланное лекарство разражается целой одой, которую собственноручно оформляет в виде открытки из цветов и пылающего сердечка:

   Без рифм и ритма я не обойдусь,
Как сеновал без сена,
    Благодаря добрейшую из Дусь
    За пачки седуксена.
За то, что подарили сон
Без помощи снотворной
    Я Вас одену в пурпур и виссон
Как Ваш поэт придворный.
    И расстелю Вам под ноги ковры -
    Цветы поры осенней
    И всю планету будущей поры,
    Но без землетрясений.
    Да будет день и вечер Ваш согрет
    Там, на Большой Подвальной!
    И напоследок шлю Вам свой портрет
    В каемочке овальной...
          П.26 vш71
(пунктуация П.Антокольского. - С. В.)

И еще одна особенность этой переписки. Чаще всего она начиналась сдержанно-официально, хоть и неизменно доброжелательно. Но вскоре "Уважаемая Евдокия Мироновна" плавно переходило к "Милой Евдокии Мироновне", чтобы в дальнейшем превратиться в "Милая Дуся Мироновна" и "Душенька наша, серденько наше Е.М", а в конце стояло: "Нежно любящий Вас и Олега А.Тарковский".

Доброту, душевность и талантливость этой книги прежде всего ощутили ее оформители и издатели. Я давно уже не видел столь любовно и с таким вкусом изданной книги. На отличной бумаге с массой иллюстраций, где представлены редчайшие фотографии, автографы, авторские рисунки. Главы - с великолепными заставками, инициалами, созданные известным художником Г.Сергеевым.

Те несколько книг, которые Дуся передала в Америку с теплыми дарственными надписями, друзьям, говоря честно, жаль было отрывать от себя, дабы читали другие. И мы попросили прислать некоторое количество экземпляров для продажи "жаждущим и страждущим". Тем более, что издана книга на средства автора. А "средства" эти - мизерная и отнюдь не регулярная пенсия Евдокии Мироновны да скромные заработки мужа (отнюдь не предпринимателя, а инженера). Эти бесценные экземпляры разбежались вмиг. Пришлось повторить просьбу.

И я рад, что эта чудесная книга пришла не только ко мне и еще нескольким близким Дусиным друзьям, живущим ныне в Америке. От души завидую тем, кому лишь предстоит окунуться в эту книгу, в мир интеллигентности, мудрости, талантливости и доброты как самого автора, так и его героев.

Рад и тому, что, как видим, "ще не вмерла" та подлинная Украина, что с надеждой смотрит в завтрашний день, не оглядываясь ностальгически на коммунистических идолов. Не вытравлен также, как хотелось бы некоторым профессорам-перевертышам, богатый и мудрый русский язык. Есть в "самостийной" Украине настоящая культура, литература, есть что и кого любить. А значит, есть и будущее.


Содержание номера Архив Главная страница