Содержание номера Архив Главная страница


Дмитрий САВЕЛЬЕВ (Санкт-Петербург)

СЕМЬ ТЫСЯЧ СЕКУНД ВОЙНЫ

Время и место в фильме Александра Невзорова "Чистилище" определены в титрах с безапелляционной документальной точностью. Время: 4 января 1995 года. Место: Чечня, Грозный. Даже у тех, кто слыхом не слыхивал о том, что прошлым летом экс-телерепортер снимал в питерских окрестностях игровой фильм-дебют, вопрос "про что кино?" не возникает.

С одной стороны вроде бы получается, что первопроходцем, вопреки своему обыкновению, Невзоров на этот раз никак не является. Первой российской ласточкой, вернувшейся живой-невредимой и в прекрасном расположении духа с той войны, знаменитой и бесславной, был "Кавказский пленник" Сергея Бодрова. Ласточка немедленно упорхнула в заморские дали, оповещая весь мир о своей безупречной репутации и врожденной политкорректности: ничтожный офицер-федерал, циничный прапор-наемник и мудрый старик-горец, нашедший в себе силы пощадить несчастного салагу-захватчика, вместе сполна отработали мировой социальный заказ и заслужили фестивальные почести. Нет, было там и другое - тот самый первогодок с тонкой шеей и пухлыми губами, которого, как котенка, швырнули в кипящий кавказский котел. Но в общем и целом "Кавказский пленник" предстал пред мировые светлы очи респектабельным и холеным господином в отутюженном белоснежном воротничке, с прекрасными манерами и профессиональной сноровкой.

К фильму Невзорова все эти комильфотные слова-определения не имеют ни малейшего отношения. А про политкорректность в компании автора "Чистилища" ближе к ночи, наверное, лучше не вспоминать. "Чистилище" - очевидный и непримиримый противник "Кавказского пленника". Вне зависимости от того, намеревался Невзоров бросать вызов Бодрову или ничего подобного не замышлял. Его фильм бьет из других орудий в отвратительную рожу войны. Бьет не отворачиваясь и заставляя других не отводить глаз. Вот другая сторона чеченской горе-медали, заставляющая признать за Невзоровым право на первенство. Наш экран такой войны еще не знал и испытания на прочность такой войной еще не проходил.

О жанре говорить затруднительно: очевидно, что Невзоров брезгует облачаться в жанровые перчатки, спасающие от ожога о жаркое тело войны. Камера не наблюдает из прекрасного и безопасного далека за кровавой игрой в солдатики - она сама часть этого тела, она плавится в этой лаве. Картинный замах на эпос отсутствует: выше сказано - время ограничивается одними сутками, пространство же фильма замыкается в полуразрушенном грозненском госпитале, который окружен клочками выжженной земли и окутан горьким дымом с пылью пополам. Но плотность материи фильма, спрессованной в семь тысяч секунд войны, густота замешенного раствора и открытый пафос финала вкупе со значимым заглавием - все это сообщает "Чистилищу" координаты отнюдь не частного фрагмента чеченской вакханалии. Если потребность в жанровой конкретике неодолима, то определю жанр фильма как физиологический очерк с эпическим дыханием.

Фильм открывает титр - цитата из псалма 136-го: плача иудеев по Иерусалиму, проклятия в адрес сынов Эдомовых, призывавших к разрушению вечного города. "Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень..." Завершается "Чистилище" сухой протокольной строкой, которая сообщает: отвоеванный федералами госпиталь стал впоследствии опорным пунктом при штурме президентского дворца, но год спустя вновь оказался в руках чеченцев, когда наши войска покинули Грозный. Смысл этого финального резюме ясен: муки и гибель солдатиков обессмыслены мудростью властей предержащих. Фильм Невзорова существует в напряженном магнитном поле между двумя полюсами - такого зачина и такого финала: высшего и земного.

Эпиграф "Чистилища" - не мораль басни: его взаимоотношения с кинематографическим текстом сложны. Ждавшие от Невзорова последней и однозначной прямоты, незакамуфлированной идеологической акции - этого не дождались: автор фильма преодолел в себе не только брутального телерепортера, но и политика, который не лез в карман за резким и безоглядным словом.

Офицеры в "Чистилище" не вещают подчиненным о незыблемости границ и священной российской неделимости, в диалогах не выловить желчных сгустков националистического свойства. Кажется, единственная открытая декларация: благодарность Генштабу и лично Паше Грачеву за подарок Джохару Дудаеву - необстрелянный и неумелый молодняк, присланный в дымящийся Грозный на заклание. Эта благодарность - презрение к власти: если война преступна, то бездарная - преступна вдвойне.

Из уст чеченцев и их разномастных соратников - от чернокожих наемников и афганских моджахедов до литовских снайперш - брань льется. Но воинам Ичкерии дано право вслух выговорить: мы защищаем свою землю, в то время как вы воюете непонятно за что и во имя чего. На самом же деле: они сражались за Родину. Они - и те и другие: оплакивающий псалом не делает между ними различий.

Земной, документальный полюс "Чистилища" влияет на магнитное поле фильма с не меньшей силой и убедительностью. Эстетика программно приближена к эстетике спонтанного пульсирующего теледокумента: дрожь камеры, избыточность крупных планов, порой грубые швы монтажа. Но документальность здесь не стилистический экзерсис - постановочное действо не выдает себя за сиюминутно снятый и наспех смонтированный горячий очерк. Невзоров реконструирует безусловное пространство, в которое вживляет игровые эпизоды с участием актеров. Героям сохранены имена их прототипов, актеры подобраны не только с учетом их профессиональной состоятельности, но и с оглядкой на портретное сходство с конкретными людьми, бившимися 4 января 1995 года за грозненский госпиталь, чему свидетелем был автор "Чистилища".

Ясно, что эксперимент с обученными профессии актерами, которым предлагались непривычные для них правила игры, был небезопасен. История отечественного кино знает немало случаев кикса, из них классический - "Калина красная". Я имею в виду эпизод с подлинной бабкой Куделихой, изображавшей мать Егора Прокудина: вышло так, что Лидия Федосеева-Шукшина, животной органики актриса, превратилась рядом с ней в мумию-корреспондента. Невзорову в "Чистилище" по большому счету - за исключением нескольких очевидных, однако не решивших исход дела промашек в выборе исполнителей - удалось вырулить между Сциллой одной лажи (картонной имитации документалки) и Харибдой лажи другой (бутафорских актеров в неподдельном пространстве).

Апостолы непримиримого противостояния в "Чистилище" - полковник федеральных войск Суворов и чеченский полевой командир Исрапилов. Первого играет Виктор Степанов, второго - Дмитрий Нагиев.

Один - усталый, скрывающий за громким рыком растерянность, матерый гарнизонный служака. Он разрывается перед инстинктивной необходимостью дать бой, любой ценой удержав здание, и ясным пониманием того, что любая цена - гибель вверенных ему и наложивших в штаны пацанов - почти наверняка будет заплачена впустую.

Другой - уверенный в себе молодой красавец, не знающий жалости и потворствующий беспределу, который чинят над пленными изуверы-моджахеды, наделенный пониманием собственного превосходства и значимости своей миссии. По японскому радиосканеру (не чета раздолбанной полковничьей рации, чей сигнал он без труда перехватывает) Исрапилов втолковывает Суворову, что тот обречен. Правоту подтверждает гранатометом, который выстреливает отрезанной солдатской головой.

Однако эта двухчасовая дуэль выстроена так, что соперники изначально неравны - в смысле авторского интереса, проявленного к каждому из них. Невзоров открыто поскупился на драматургический материал для Степанова, лишив его героя тонких психологических движений и душевных поворотов. Очевидно, что Степанов нужен ему как фактурный и профессионально добротный исполнитель роли знакового нашенского полковника - простецкого, забубенного и без запросов по части вечных вопросов и прочей рефлексии (слово Суворову явно неведомое). Лишен он даже терпкой колоритности - и потому проигрывает своему товарищу, разведчику Кобре, мужику ухватистому и основательному (исполнителя этой роли, каскадера Вячеслава Бурлачко, подвел профессиональный актер, который перестарался и с попустительства режиссера озвучил роль излишне густо).

Куда больше, чем Суворов, интересует автора командир Исрапилов. В этой роли Нагиеву есть что играть: вместе с Невзоровым они слепили характер мощный и страшный. Может быть, излишним было превращать его в бывшего главного хирурга того самого госпиталя, который он сейчас штурмует. Фраза "я не убийца - я сейчас вырезаю опухоль, которой являетесь вы", звучит эффектно, однако из этого чеченца автор творит злодея в квадрате: изверг-врач. Как ни странно, звездный шлейф плейбоя и любимца публики - он тянется за сверхпопулярным в Питере шоуменом и ди-джеем Нагиевым - работает на роль. Этот человек с пижонской бородкой, шрамом, собранным в хвост хайром и серьгой в ухе - одновременно пропах потом-гарью и дорогим одеколоном. Экипирован с наворотами и стильно. Эффектным движением тонких пальцев достает из манерной коробочки дорогие сигареты. Он - заигравшийся артист войны и в то же время запутавшийся ее заложник, - в нагиевском волчьем взгляде есть и то и другое. Исрапилов действует сообразно зову рода и религии, он потворствует зверствам наемников, потому что вынуждаем к этому. Он виновная жертва этой войны - точка пули в конце для него, может статься, - освобождение.

Но прежде - главный и наиболее развернутый драматургически эпизод фильма. Исрапилов, выйдя на переговоры с командиром федерального танка, чья машина, нацелившая дуло на госпиталь, более не способна к маневрам и потому обречена, предлагает лейтенантику выбор: переход на их сторону (воины Ичкерии нуждаются в толковых танкистах) либо - известно что. На размышление - пять минут. Задаток - часы "Роллекс" за пять тысяч баксов. По замыслу эпизод достаточно литературен, его интрига мнимо натянута струной: выбор Игорька Григоращенко (Роман Жилкин) течением фильма предопределен. Но патетическая заданность драматургии снимается непафосной режиссурой и точной актерской работой: Жилкин находит интонацию, благодаря которой абстрактный жертвенный мальчик, принужденный судьбой и честью положить жизнь на алтарь патриотических и просто человеческих идеалов, обретает дыхание. Актер сумел сыграть сделанный выбор - сделанный до того, как его герой на пять минут вновь спустится в танк, закрыв за собой крышку люка. И дальше на крупном плане - прощание: внешне спокойное, чуть ли не улыбчивое.

Танкист будет живьем распят чеченцами и отомщен своими. В финале, победном и горько-счастливом, из его рук извлекут скобы и пообещают назвать сыновей его именем. Здесь Невзоров принципиально пафоса не стыдится. Дальше - титр, о котором выше.

Апеллирую по памяти к древней максиме: могу не разделять его убеждений, но готов голову положить за его право их высказать. Не разделяющих убеждений автора "Чистилища" будет достаточно. В том числе и убеждений эстетического толка. Прогнозирую обвинения в смаковании жестокости (отрезанные головы; танк, утрамбовывающий мертвые тела на пятачке перед госпиталем, чтобы тела эти не стали добычей бандитов; выстрелы в гениталии - аргументов хватит). Будут отсылки и к "Духовным голосам" Александра Сокурова, построенным на скупой и целомудренной эстетике умолчания: липкое марево войны, разлитое в воздухе над таджико-афганской границей, ощущаешь кожей, в то время как в кадре - затишья, передышки, ожидание.

Да, Сокуров точно знает, что в войне ничего красивого нет. Однако и Невзоров, его эстетический антипод, тоже не находит в ней визуальных прелестей. Он не рапсод войны, как писали в свое время о Сергее Бондарчуке, любовавшемся графикой поля боя с высоты операторского крана. Но он считает, что о войне сегодня нужно говорить так. И он так о ней и говорит.


Содержание номера Архив Главная страница