Содержание номера Архив Главная страница


Александр БУРАКОВСКИЙ (Нью-Йорк)

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ МОГИКАН ИДИШИСТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

(Окончание. Начало см. в "Вестнике" #3, 1998)

A вскоре по радио передали речь Молотова. Мы собрались в Союзе писателей, был митинг и 22 члена Союза, в том числе и мой муж, записались добровольцами на фронт. Начались ежедневные бомбежки, сидения в бомбоубежище, по ночам над городом жутко зависали сброшенные фашистами ослепительные "люстры". Началась и эвакуация, тайно, по ночам. Лично секретарь Союза писателей А.Корнейчук составлял списки очередников и предупреждал, чтобы не говорили об этом никому. Однако в нашем доме почти все об этом вскоре узнали. Каждую ночь в 2 часа во двор тихо въезжал автобус, не зажигая фар, и очередная семья уезжала на вокзал, а я, как и другие, стояла у окна, или выходила незаметно во двор, и мысленно прощалась... Наконец, 8 июня и я получила эвакуационный лист и помчалась счастливая домой, даже не заглянув в него. Наши вещи были давно уже уложены в чемодан и наволочку, ибо на семью разрешалось взять лишь 16 кг груза. И только дома с ужасом обнаружила, что в эваколист не была включена мама. Забыли!..

Я помчалась в Союз писателей. Там было людно, шумно, тревожно. С трудом пробилась к дежурным: это были писатели Торин и Костюк. И они в один голос ответили: вписать кого-либо в эваколист может только А.Корнейчук. Но его нигде не было... Я металась по зданию, теряя голову. Что делать? Наконец, набралась храбрости и позвонила А.Корнейчуку домой, мы были знакомы. Но никто не поднимал трубку. Я помчалась домой и по моей просьбе звонил в разные концы Д.Гофштейн. Безрезультатно. И тогда я снова побежала в Союз, может быть, на мое счастье, кто-нибудь из начальства появится. Увы!.. Теперь уже дежурные не только не хотели разговаривать со мной, но даже отворачивались, когда я, в очередной раз, появлялась... Так я металась между домом и зданием Союза. А день кончался, наступала ночь. И этой ночью наша очередь эвакуироваться! Что делать?..

Мужа дома не было. Он был мобилизован вместе с другими писателями рыть противотанковые рвы в Пуще-Водице. Мама смирилась со случившимся. Достала свой скарб из багажа. Сказала спокойно: "Значит, не судьба!.." Начался комендантский час. Но я, не зная на что надеясь, снова помчалась в Союз. Там уже было пусто. Дежурные по прежнему не обращали на меня внимания. И вдруг зазвонил телефон. Его взял Костюк. И сказал:

- Здравствуйте, Андрей Самойлович!.. Меня словно подбросило, я подбежала к Костюку и, почти вырывая из его рук трубку, закричала:

- Андрей Самойлович, Андрей Самойлович, это я - Дора... и заплакала. Он услышал, попросил меня к телефону, сказал:

- Почему "Андрей Самойлович", а не просто - Андрей, что случилось?

Я рассказала. Он позвал Костюка и сказал, я слышала:

- Впишите Дорину маму в эваколист.

Костюк и ему ответил, что не имеет права. И тогда Малышко сказал:

- Впишите на мою ответственность, утром я согласую этот вопрос с Корнейчуком. Ведь на всем свете у ее мамы есть только одна родная душа - Дора!

И Костюк вписал...

Я мчалась домой, ибо до прихода ночного автобуса оставалось около 2 часов, и думала, откуда он узнал, что у мамы никого больше нет на свете? Это его мама рассказывала ему историю жизни моей мамы, которую услышала, гуляя в парке, спасибо ей.

А "завершилась" эта история через 9 лет, когда мама, умирая у меня на руках, сказала:

- Если бы не Малышко, ты бы уже давно выплакалась. А так - только начинаешь плакать...

Это были ее последние слова. Я рассказала Андрею о словах мамы. А он ответил, тяжело вздохнув:

- Дай мне Бог всегда делать людям только хорошее!..

Теперь все чаще вспоминаю, словно было вчера, как перед эвакуацией вдруг раздался у нас тихий, робкий звонок. Мама открыла дверь. На пороге стоял Гершка Диамант, поэт божьей милостью. Он был грустен. Сказал:

- Я еще днем зашел в "Ролит", попрощался с Д.Гофштейном, И.Фефером, Н.Лурье...(он долго перечислял всех), а визит к тебе оставил напоследок. Завтра рано утром уезжаю, получил повестку... Прощай, пиши хорошие стихи.

Я сказала:

- Не "прощай", а до свидания!

- Свидания не будет, мы никогда больше не увидимся. - Ответил он.

Я пошла его провожать. Мне было грустно. И я стала цитировать его стихи. "Ты придешь ко мне в порванных ботинках, а я скажу - у тебя порванные ботинки". И он ответил, продолжая свое стихотворение: "мои ботинки порваны от любви ходить по земле", ("Майне ших зайнен цэрисн фун либе арумгейн аф дэр эрд")... Больше мы с ним никогда не виделись, а на мемориальной доске в Киеве, в Союзе писателей появилось имя: "Гирш Диамант"...

Нас эвакуировали в Кустанай. Я работала в столовой местной авиашколы, которую, кстати, много лет спустя закончил космонавт ╬2 Герман Титов. Воду в столовую возили трехтонной цистерной из Тобола, и я ее перетаскивала ведрами на кухню. Муж ушел на фронт. Я не знала где он, он не знал где мы. Я написала письмо в Биробиджан нашему общему другу, писателю Бузе Миллеру. И вот однажды меня на кухне разыскала почтальонша, ее звали Шура, сказала: "Тебе телеграмма, Дора Хайкина". Оказалось, что Бузя переписывался с мужем, и связал нас. С тех пор, когда Шура приходила, а это было только по вторникам и пятницам, иногда она подходила и ко мне... И ее теперь я все чаще и чаще вспоминаю. Милая моя Шура, как сложилась твоя жизнь?!

В конце 1942 года местную трехэтажную школу переоборудовали под госпиталь. Дом, где мы жили, забрали для медперсонала. Я с семьей перебралась в другую комнату. Наша новая квартирная хозяйка Фекла Ижак, красивая чернобровая солдатка, была родом с Украины, моя землячка. Однажды я, возвратившись с работы, застала такую картину - в углу на чемодане сидят во всем зимнем "обмундировании" дети и мама рядом - на чурбане, он заменял нам стул, кровать исчезла. Я расспросила маму, в чем дело. А затем пошла к Фекле. А она и говорит: "Ты меня обманула. Я думала, что вы цыгане, и впустила вас. А вы - евреи! Я боюсь евреев. Я не сплю из-за вас по ночам, сижу с топором у своей двери, все жду, когда вы придете моих детей убивать! Лучше съезжайте от греха подальше..." Так мы съехали. Военные из госпиталя помогли, даже железную солдатскую кровать подарили, огромная редкость по тем временам...

В Киев из Кустаная мы вернулись в мае 1944года. Поселились в своей довоенной квартире, в писательском доме. Уже позднее я была вынуждена переехать с детьми на Соломенку. Начала работать в Кабинете еврейской культуры... Никогда не забуду мое первое посещение Бабьего Яра. Меня привел туда покойный Яков Капер, удивительный человек. Это он подобрал ключи от замка, запирающего на ночь землянку, где немцы держали военнопленных, сжигавших в 1943-м году трупы расстрелянных здесь евреев, и заключенные бежали. Немногие, правда, спаслись, единицы...

Тогда, летом 1944-го года, Бабий Яр был таким, каким его видели обреченные на смерть евреи. Стояла жуткая тишина. Крутые песчаные траншеи и обрывы, густой колючий кустарник, запустение... Мы шли вдоль обрыва, и ноги мои подгибались от ужаса, от страшного безмолвия и пустоты.

- Вот там, - сказал вдруг Яков, указывая на незаметный клин возвышающейся земли, - была наша землянка, за ней - вторая. А напротив, вот здесь, была "вахтштубе" - вышка с нацеленным на землянки пулеметом. Именно оттуда и скосили в ночь побега большинство нас - беглецов.

Яков пошел вперед, стал носком ботинка расковыривать землю, и вдруг поднял детский, еще не истлевший туфелек, затем металлическую детскую кастрюльку, ее дужка торчала из земли... Не могу об этом вспоминать, не могу говорить, нет сил... Мы возвращались из Бабьего Яра по той дороге, по которой три года тому назад прошли за три дня 120 тысяч евреев, но ни один из них не возвратился назад...

Однажды, в том же 1944-м году на пороге нашего дома вдруг появился молодой лейтенант во фронтовом обмундировании и спросил:

- Вы Дора Хайкина?.. А я Григорий Березкин из Минска!..

Я несказанно обрадовалась. Слышала раньше его фамилию в числе расстрелянных... И вот что рассказал мне Г.Березкин...

В начале 1941-го года в Минске арестовали группу корифеев еврейской литературы, писателей Мойше Кульбака, Якова Бронштейна, Зелика Аксельрода, Айзика Платнера, Григория Березкина... всего около 20 человек. Изю Харика к тому времени уже растерзали в тюрьме. Начали "следствие", намечалась белорусская ветвь "еврейского заговора". Но началась война. Арестованные были так изолированы от внешнего мира, что даже не знали об этом... Однажды ночью всю тюрьму подняли и зверскими голосами стали кричать:

- Выходи... Бегом... Скорее!..

Затолкали нас в огромную крытую грузовую машину, всех подряд. И сразу же поехали. В ночь. В неизвестность. Город был затемнен, ни одно окно не светилось, только иногда видны были контуры улиц и домов. Приехали в лес под Минском. Сквозь густые деревья едва видна была луна. Вокруг - очень много гэбистов, злых, ненавидящих нас, вооруженных автоматами. Было мрачно и жутко. Зелик Аксельрод оказался возле меня. И повторял, беспомощно прижавшись ко мне: "Ой, Гриша!.. Ой, Гриша!.." Нас выстроили. Принесли из машины стол и стул. За ним устроился гэбист. И стал каждого подзывать и спрашивать:

- За что сидишь?..

Тех, кто отвечал: "За хулиганство, за воровство, изнасилование, грабеж, убийство... выстраивали слева". Кто отвечал: "Меня оклеветали... Я ни в чем не виноват... Я ничего не говорил плохого... За шпионаж...." Отправляли направо.

Мы с Аксельродом оказались, естественно, справа. Гэбист закончил сортировку и вдруг всем, кто стоял слева, дал команду разойтись и никогда на глаза не попадаться. И вся масса ворюг и убийц в миг рассеялась. Тех, кто справа, тут же построили в несколько рядов и стали стрелять, в упор, с двух-трех метров, прицельно, в каждого. Сначала упал Зелик, его рука выпала из моей. И вслед за ним получил свою пулю и я. Потерял сознание... Очнулся, когда светало. Среди груды окровавленных тел. Гэбэшникам даже не было времени общей ямы выкопать. Рядом лежал Зелик. Мертвый. Я ощупал себя. Весь в крови: руки, лицо, одежда... Страшно болела голова. Оказалось, у меня отстрелена ушная раковина, и кожа на щеке и виске разодраны пулями. Миллиметра не хватило! Я поднялся и побрел, не зная куда. Вышел на небольшое село, совсем недалеко. Добрые люди ни о чем не спросили. Сменили мою мокрую от крови одежду, смазали иодом, перебинтовали всю голову. Там, в этом селе, я только и узнал, что началась война...

Я ушел из гостеприимного села, в ближайшем городке разыскал военкомат и, уже поумнев, рассказал, что ранило меня во время воздушной тревоги, пиджак с документами потерял, не помню где и когда. Просил зачислить добровольцем на фронт. Мне поверили, не было времени тогда разбираться, не в Крым просился. Так я сразу же попал в батальон пехоты, дослужился до лейтенанта, стал писать во фронтовую газету. И судьба свела меня с Ихилом в далеком городе Люблин, в одно время пришли отмечаться в кабинет военного коменданта. Он-то и дал Ваш адрес, когда я получил по ранению неделю отпуска...

Так я узнала об одиссее Гриши Березкина. Он жил у меня неделю, в Минск ехать боялся, ведь там все его считали расстрелянным...

Во времена "хрущевской оттепели" возвратились из тюрем и стали появляться на людях Рувим Лернер, Моисей Майданский, Хаим Лойцкер, Моисей Шапиро, Борух Вайсман и другие. В 1964-го года в Киев приехал редактор американской еврейской газеты "Моргн-Фрайхайт" Пейсах Новик. Он встречался с уцелевшими еврейскими писателями, выступал на вечерах. Однажды он был приглашен в дом к писателю Аврааму Кагану, послушать главы из только что законченного романа о Бейлисе. Я и муж были тоже приглашены. На П.Новика и всех нас роман произвел огромное впечатление. А затем Елена, жена А.Кагана, и ее задушевная подруга Фейга Гофштейн пригласили нас к обеду. Мы засиделись до полуночи. А после произошел "забавный" случай. Большой группой пошли провожать Пейсаха к гостинице, и так случилось, что мы с ним отстали от остальных, увлеченные разговором. Спускались к Крещатику по пустынной Прорезной улице. И вдруг из подворотни к нам резко подошли трое юношей и потребовали:

- Дай закурить!

Я знала, что за этим следует. Не растерялась, сказала "курильщикам":

- Перед вами известный американский писатель, его сопровождает охрана, лучше бы вы шли восвояси. И они неожиданно по-солдатски отдали честь, приложив руки к непокрытым буйным головам, и мгновенно исчезли. А я долго не могла втолковать Пейсаху, что же произошло.

В ту ночь мы долго гуляли по ночному городу. И на площади Ленинского комсомола, не знаю как теперь она называется, я показала Пейсаху место, где стоял обелиск в честь лейтенанта Шелуденко. Он первым ворвался в 1943-м году в город на танке, и в этом месте остановился, высунулся из люка, и был подстрелен снайпером... Мы стояли и смотрели на ночной Крещатик, не могу забыть этой ночи...

А затем были будни, будни, будни...

* * *

Дорогой Александр Залманович, о себе лично писать почти нечего: много хвораю, выполняю законы природы. Познакомилась близко с больницами Израиля. Условия, лечение и отношение - лучше не придумаешь, но и здесь врачи не всесильны... Все, что вы пишете об "университетах эмиграции", они такие же и здесь, увы!.. Передайте привет Бэл Кауфман, я когда-то встречалась и провела несколько дней рядом с ее бабушкой, Ольгой Михайловной. Меня представил ей, ведя за руку, как школьницу, Ицик Фефер. Это случилось в большом, как вокзал, фойе Дома еврейской культуры на Крещатике, 15. Было очень торжественно. Она сидела на стуле в окружении толпы. Седовласая, красивая, величественная, как Екатерина Великая. И.Фефер подвел меня и сказал:

- Ольга Михайловна, вы хотели познакомиться с достопримечательностями Киева! Дора Хайкина, талантливая поэтесса, одна из них.

Ольга Михайловна провела в Киеве 10 дней, остановилась у родственницы на улице Заньковецкого, номер дома я забыла. Все 10 дней мы с ней почти не расставались, она приглашала меня с собой всюду: в концерты в ее честь, на спектакли, встречи... И часто мы просто гуляли по улицам. Особенно ей нравились прогулки по склонам Днепра... Разве можно это забыть!

Вы спрашиваете, как чувствует себя в Израиле еврейская культура? Она преподносится, в основном, на русском языке. Раз в неделю работает получасовая передача на радио о деятелях еврейской культуры... на русском языке. Авторы этих передач сделали заказ и мне, я готовлю им материалы. Естественно, не столько о себе, сколько об удивительных людях, с которыми была знакома. Любезно печатает меня в газете "Новости недели" бывший редактор "Биробиджанер штерн" Леонид Школьник. Периодически звонят сотрудники еврейской газеты "Нае цайтунг", просят стихи. Посылаю и вам новую подборку стихов, может быть в Америке они кого-нибудь заинтересуют, у вас больше газет и журналов на идиш.

Наш общий знакомый, бывший ответственный секретарь журнала "Советиш Геймланд", Г.Эстрайх, ныне редактор журнала "Ды Пен", издающегося в Кэмбридже, под Лондоном, также печатает мои стихи. Мне предложили издать в Тель-Авиве новую книгу стихов на идиш с дотацией издательства, но то, что нужно сверх дотации, пока не могу уплатить... И еще об одном. Маня Склянская (ее две миниатюры Вы напечатали еще в Киеве в газете "Эйникайт") собирается послать Вам для возможной публикации в Америке два рассказа покойного мужа, талантливого еврейского писателя Мози Кобрянского, написанные им, в буквальном смысле, на смертном одре. Мозю Кобрянского, в переводе с идиш, печатали украинские журналы еще до войны, его помнят!.. Крепко жму ваши руки... Дора Хайкина...

* * *

В заключение - несколько стихотворений Д.Хайкиной в переводе на русский язык.

 

ЗАВИСТЬ

Я себе завидую порой,
Я себе завидую одной,
Я своим завидую ногам,
Хоть они болят по вечерам.
Сколько ими пройдено земли,
И вблизи от дома, и вдали!
Лет своих нисколько не стыжусь,
С завистью к морщинам отношусь,
Потому что каждая из них -
След невзгод и радостей моих.
Часто я завидую себе,
Я своей завидую судьбе,
И ночной бессоннице своей,
Мы теперь друзьями стали с ней,
И теперь-то, наконец, у нас
Появился времени запас.
Хорошо теперь живется мне -
Есть о чем подумать в тишине,
И припомнить все, на что, бывало,
Времени когда-то не хватало.
Я себе завидую одной,
Голове завидую седой,
Сердцу, у которого со мною
Почему-то нет еще покоя.
Ходит за мной зависть по пятам,
Я своим завидую годам,
Что ушли куда-то далеко,
С ними было трудно и легко.
Все, чем я жила, я не забуду,
Все еще по-прежнему в цене,
Даже что привиделось во сне,
... Но я список продолжать не буду,
Чтобы не завидовали мне.

Перевод В.Орлова


РИВЕ БАЛЯСНОЙ

Мы остались лишь вдвоем с тобой -
поэтессы, давние подруги.
Но одна - зимою ли, весной -
выйдет из назначенного круга.
А другая будет долго жить,
чтоб на "маме-лошн" неубитом
продолжать работать и творить
вопреки наветам и обидам,
воспевать летящий с неба снег
и друзей оплакивать ушедших,
смерть свою не только на войне,
но и в стуже лагерной нашедших.
Та, другая, тоже будет петь
о садах цветущих и о звездах,
И сумеет оборвать лишь смерть,
Эту песню, теплую, как воздух.
Я не знаю, ночью или днем,
но узнают в одночасье люди:
в Киеве единственном моем
ни одной из нас уже не будет.

Перевод Л.Школьника

* * *

Вот, коротко, и все, о чем говорили мы в "интервью" через океан между Хайфой и Нью-Йорком. Жизнь, сжатая в кулак, или рассыпанная в пространстве, словно млечный путь в теплую летнюю ночь, или солнечные блики над океаном. И то и другое манит, пугает, гипнотизирует...

В одном из стихотворений Дора Хайкина говорит о том, что помнит свое рождение. Помнит первые слова, которые сказала ей мама, впервые обнимая: "Она сказала:

- Доченька, звездочка моя, зачем я тебя родила? -А я ей ответила, не словами, конечно, но мама поняла.

- Не знаю, мама!... - Когда я писала стихотворение, действительно - не знала. Теперь - знаю зачем! Но именно теперь с ужасом поняла, что мама меня не слышит. Лишь образ ее витает вокруг. И это моя наибольшая печаль".


Содержание номера Архив Главная страница